Книга Громов. Хозяин теней 5, страница 159 – Екатерина Насута

— Недавние реформы породили свободомыслие, так они говорят. И ныне мы имеем результат этих, дарованных, свобод, который выливается в полную безнаказанность.

Он явно повторял чьи-то слова.

— И потому надобно не давать больше вольностей, поскольку народ к ним не готов, а наоборот, возвращаться к устоям. Действовать строже. Жёстче. Так, чтоб никто не смел и головы поднять… это, уж простите, цитата. И да, особо ретивые вспоминают времена, когда… как это… «народишко сидел смирно под барскою рукой».

— Серьёзно?

— Более чем… скажем так, появилось мнение, уж не знаю, кто его высказал, но… — Карп Евстратович нервно ущипнул себя за ус и выругался. — Извините. Я прямо после заседания Чрезвычайного комитета… так вот, пока ждал Алексея Михайловича, то наслушался всякого-разного.

— И что за мнение?

— Что надобно вернуть крепостное право.

— Чего?! — вот тут уж я прифигел знатно.

— Я был примерно так же удивлён и, не побоюсь этого слова, эпатирован. Одно дело противиться реформам, и совсем другое — это вот…

— Не выйдет, — я аж головой затряс, избавляясь от этой гениальной мысли. — Этот фарш не перекрутить назад.

— Образно. Весьма… и да, согласен.

— А что говорят… ну, идиоты.

— В Думе же!

— Так а что, действительно считаете, что там собрались самые мудрые и одарённые, — я как-то даже и успокоился, вспомнив, что и те, другие, уже поистёршиеся из памяти, политики порой выдавали гениальные в звучании своём идеи.

— А и в самом деле. Что-то я… совсем… отпуск нужен. Да кто ж его даст-то, — Карп Евстратович махнул рукой.

— Вот! Я ж говорю. Зря пирожные отдали.

— А при чём тут они?

— Ну… отпуск вам не светит, а вот пироженка — вполне бы зашла. Сладкое, оно в целом помогает смириться с несовершенством мира. Так что в целом я понял. Одни хотят вперёд. Другие — назад. А вы с Алексеем Михайловичем где-то посередине.

— Скорее Алексей Михайлович и Государь, который теперь с одной стороны слушает о том, что Третье Отделение совсем уже не работает, если подобное творится. А с другой, что это Третье Отделение распустилось и клевещет на невинных юношей, пытаясь в коварстве своём обвинить их в страшных злодеяниях. И совершенно бездоказательно…

— А бездоказательно?

— Книжка эта — не доказательство, — Карп Евстратович всё же присел. — Сами подумайте. Записки какого-то уголовника, которому место на каторге. И одиннадцать родов, далеко не последних. Мы надеялись найти что-то, но… знаете, обыски проводились тщательно.

— Да без толку. Нашли вы шиш с маслом.

— Да. Если бы взяли кого живым, Исповедник бы вытащил правду. И против него никто не посмел бы выступить. Но… у нас одиннадцать покойников и куча скорбящей родни, которая требует найти виноватого.

Я вот виноватым себя не чувствовал.

— А покойники… ну, про которых вы рассказывали, что скоропостижно. Они ж сами?

— Тут сложно сказать. Один повесился. Двое застрелились. Тут классический случай с запертой комнатой. Ещё сгоревший… ну и тот безумец, — жандарм устало потёр глаза и пожаловался. — Мне уже в глаза говорят, что это я его довёл. Скоро станут говорить, что я его своей рукой и убил.

— Но факты…

— Вы не хуже меня знаете, что слухам на факты плевать. Жена требует, чтобы я оставил службу.

— Но вы не оставите.

— Увы. Должно быть, я тоже идиот. Но идейный… я о другом. Ни у кого из них не осталось ни клочка, ни бумаги… ничего. Пепел в каминах. Кучка золы в мусорном ведре. Или вот прямо на столе. Если что-то и было, это сжигалось. Из того, что удалось найти — пара склянок, несколько шприцов, явно использовавшихся, набор девичьих локонов… у номера третьего.