Книга Хозяин теней 4, страница 29 – Екатерина Насута

С другой стороны, пока я копаюсь, тени осматриваются.

[1] Изменённая цитата проекта указа, составленного Боровкиным по распоряжению Николая I после восстания декабристов. Относилась к распоряжению расследователь деятельность декабристов.

[2] Правда. По данным 1914 года школьным образованием было охвачено лишь 30% детей от 8 до 11 лет (в городах — 46,6%, в сельской местности — 28,3%). Из взрослых грамотностью могло похвастаться лишь около 40% населения России, в некоторых регионах и того меньше. В 1907 году появился законопроект «О введении всеобщего начального обучения». Он предполагал, что в течение десяти лет государство увеличит траты на образование и откроет сеть школ, которые будут расположены не дальше трёх вёрст (3,2 километра) от места жительства потенциальных учеников. Проект даже рассматривали в Госдуме, но законом он так и не стал.

[3] И снова есть толика правды. Проблема остро обозначилась после того, как суд присяжных оправдал Веру Засулич, стрелявшую в петербуржского градоначальника Трепова. Оправдательный приговор встретили в обществе с восторгом. И пусть полиция опротестовала приговор и приказ о задержании Засулич был выдан на следующий день, но, освобождённая в зале суда, она скрылась. Следствием происшествия стала служебная записка о необходимости упорядочения уголовных дел. Теперь дела, где совершалось покушение или убийство должностного лица, рассматривались Военным судом.

Глава 7

Поэт-безумец, мистический анархист, ходящий над безднами, призывает из далей ту, что дерзнёт с ним рука об руку пройти житейский путь и познать всё. Предложение серьёзно. [1]

Брачная газета

— Вы немногословны, — Эльжбета выгибается, одаривая Еремея многообещающим взглядом. — Люблю серьёзных мужчин. Они меня буквально завораживают…

И наклоняется.

Длинные пальцы поглаживают длинный же мундштук, из полусмокнутых губ вырывается ниточка дыма, которая повисает над кружевною скатертью.

В комнате сумрак, который стирает морщины, а вот накрашенные алым губы выделяются особенно ярко.

— Бывает, — Еремей устроился в креслице, низеньком и ажурном, прикрытом вязаною шалью.

В руке его кружечка.

В кружке чай.

На столе — самовар и больше ничего.

— Военный?

— В прошлом.

— Это чувствуется, — ноздри Эльжбеты дрогнули, а ещё я глазами Призрака увидел, как в дым этот, сигаретно-романтишный, вплетается тончайшая ниточка силы. — Военная служба всегда оставляет отпечаток. А полиция?

— В полиции не служил.

Она вытягивает руку, словно желая дотянуться до гостя, и камень на перстне вспыхивает. Артефакт, стало быть.

— Это хорошо. Не люблю полицейских. А сейчас чем занимаешься?

— Всем.

— Почему ты не хочешь говорить? Я тебе не нравлюсь?

— Не особо.

— Почему? — а вот теперь она поджимает губы и откровенно косится на камень.

— Не люблю таких.

— Каких?

— Таких, к которым нельзя повернуться спиной, — Еремей чай пить не спешит. — Что тебе от мальчишки надо?

— Мне?

— Вам, — поправляется он.

— Это вы сюда пришли.

— Можем и уйти, — он отставляет чашку.

— Какая… невежливость.

— Я человек простой. Военный, как сказала. Этим выкрутасам не обученный, — Еремей не сводит взгляда с Эльжбеты, ну и мы с Призраком тоже смотрим.

— Выпьешь?

— Нет.

— Может… что-то иное? У меня есть разные напитки. И не только напитки… на любой вкус.