Книга Громов: Хозяин теней 2, страница 12 – Екатерина Насута

— А то ты не знаешь.

Еремей рядом.

От него тянет табаком и травами, и ещё по́том, таким, застарелым, ядрёным даже. Но я лучше этот пот буду нюхать, чем тамошнюю мою стерильную чистоту.

— Знание — это одно, отчётность — другое. Да и твой дружок, пока я тут работаю, не сунется…

И в это охотно верю.

Сургат, верно, бесится, как незнамо кто. Но лезть под руку синоднику? Тем паче, когда объект интереса того и гляди преставится? Овчинка выделки не стоит.

— Тем более ты ему прилично так проблем создал… не опасаешься, что мстить будет?

— Не хватало мне всякого дерьма опасаться.

Вот верю, что Еремей даже сплюнул.

Глаз открыть не могу. Но дышать уже легче, как-то будто бы тело вспоминает, каково это — дышать. А в горле сухо-сухо. Они меня хоть поили? Если так, то мало… надо бы знак подать.

Или не надо?

Хотя… сколько ни отлёживайся, до конца времён не спрячешься. Михаил Иванович точно или видел тень, или понял, что она есть. И теперь не отстанет. Но пока мы тут и втроём только, то… то об открытии своём он не доложил.

Почему?

Не из любви и христианского милосердия, это точно. А значит… значит лежим и слушаем дальше. Внимательно так.

— А денька через два-три и похороним тихонечко… — под Михаилом Ивановичем заскрипел стул. — И после нынешнего ни у кого лишних вопросов не возникнет.

— Так-то оно так, — Еремей вот не спешил радоваться чудесному плану. — Только… а если и вправду помрёт.

— Говорю же, на всё воля Его.

— Не юродствуй.

— Не помрёт, уже вон в себя приходит… лежит, слушает. Хитрый он у тебя. Часом не кровная родня-то?

— Нет.

— Ну да… ну да… воды дать?

Это уже мне. И притворяться, что не понимаю и не слышу, глупо. Да и пить охота. А потому разлепляю с трудом губы и сиплю. Хочу ответить согласием, но из горла будто шипение какое-то вырывается. Но понимают меня правильно. И шершавая рука просовывается под затылок, приподнимая голову, а к губам прижимается холодное горлышко фляги. Воняет травами, и стало быть, не просто вода.

— Вот так, потихонечку, — говорит Михаил Иванович. — По глоточку… не торопись… и не дёргайся, оно сперва всё болеть будет.

— Зараза ты, Мишка… — теперь в голосе Еремея нескрываемое облегчение.

— Не я такой, жизнь такая.

Где-то я уже это слышал.

И фыркаю. И почти давлюсь отваром. Он идёт в нос и вытекает струйками, опаляя слизистую. Я кашляю, захлебываюсь, глотаю. И успокаиваюсь.

Тело и вправду болит.

Каждая мышца.

Каждая кость.

— Что… это… было? — напившегося, меня укладывают снова, правда, подпихнув под голову ещё одну свалявшуюся подушку, то ли чтобы мне удобнее было, то ли чтобы не блеванул ненароком, потому что выпитое встало колом.

— Сумеречник, — Михаил Иванович устроился напротив.

А ныне одет иначе.

Потёртые кожаные штаны, сапоги высокие. Рубашка в клеточку. Ему б ещё шляпу ковбойскую, для полноты образа. И близко не похож Михаил Иванович на духовное лицо.

— Эт-т-то я понял, — говорить ещё тяжело. Рот наполняется горькой слюной, которую приходится сглатывать. Но хотя бы не мутит. — П-потом. Свет. Больно… с-стало.

— Ирод он, — буркнул Еремей, отходя к двери. И так вот, словно ненароком, эту самую дверь и придавил всею своею немалой массой.

— Это — благословение, — пояснил синодник.

В прошлый раз оно как-то легче перенеслось, даже вот… на пользу пошло. Будто бы. И наверное, что-то такое в моих глазах видно, если Михаил Иванович покачал головой: