Книга Громов: Хозяин теней 1, страница 103 – Екатерина Насута

— Действительно. Жизнь многогранна…

И снова пялится.

Достал футлярчик квадратный, крышечку откинул и, подцепив мизинчиком, вытащил круглое стёклышко в оправе, которое в глаз и вставил.

Оба-на… а то и светится.

Ярко так.

Сине-зеленым. Артефакт, стало быть.

— Артефакт, да? — интересуемся для поддержания беседы.

— Видишь?

Киваем.

— Он самый, он самый… — Мозырь ответил предовольно.

— И что он делает?

— Позволяет увидеть проблемы, ежели таковые есть… дорогая штука. На тебя трачу.

— Я не просил, — я сразу обозначаю свою позицию, потому как в ином разе моргнуть не успеешь, как долгов вывесят, что настоящих, что надуманных.

— Не просил, да… но и вправду… жаль, жаль… такой молодой, а уже насквозь хворый… и что мне с тобою делать?

— А что надо?

Щурится, что твой кот на солнце. И улыбка становится шире и шире.

— Хороший вопрос… хороший… что надо… я, может, на тебя планы уже построил. Вложился в них… вон, на мелкого этого потратился и на то, чтоб вас сегодня выпустили…

— Так это, снова же ж, я не просил, — сую руки в карманы, хотя Савка уже проникается сказанным и даже жалеет бедного Мозыря, который в лучших намерениях обманулся.

Это он зря.

Игра всё.

— Сами вы решили вкладываться. А я так не виноватый, что помру. Мне, может, помирать и вовсе неохота…

— Верно, верно, — Мозырь кивает. — Никому не охота. Поправиться надеешься?

— А есть способ?

Соврёт?

— Я не целитель, — Мозырь разводит руками. — Тут тебе к ним надобно… но от себя знаю, что Охотники редко болеют. Весьма… мало какая зараза способна на той стороне выжить. Да и сами они, чем чаще на дело ходят, тем крепче становятся.

Этот умнее Антошки. Во всяком случае, сказку про чудо-траву втюхать не пытается. Но посыл ясен.

— Значит, мне надобно… на ту сторону?

— На ту сторону ты пока не сдюжишь, — Мозырь пробует откинуться на спинку кресла, но та издаёт протяжный печальный скрип. — Но вот рядом побыть — попробуй. Глядишь, и почуешь чего. А там… мужики-то ходят. Только там обыкновенному человеку тяжко. Не видно ничего.

— Вы… бывали?

— Сподобился. Молодой был. Дурной. Всё доказать что-то кому-то хотел, — и он не лжёт, это мы чуем. — Там всё серое. Будто в тумане и таком, что на три шага ничего не видать. И сделаешь эти три шага, а потом назад не возвернёшься. А ещё оно шепчет на разные голоса… но да, люди, мальчик, такие твари, что ко всему приноровятся. Вот и тут сумели. Есть верёвки заговорённые. Есть фонари, что на той стороне светят. Есть серебро и намоленное железо… всё есть. Да только это — костыли… и ты поймёшь. Глянешь?

Переход был резким.

И снова виден опыт. Поманил, но ничего-то толком не сказал, разве что намекнул, что Савке на той стороне легче будет, чем простым людям. А ходят и простые.

И туда.

И обратно.

— Не даром, само собою… — Мозырь вытащил из-под стола коробочку, которую ко мне подвинул. — Я верю, что с людьми надобно по-честному.

А вот теперь врёт. Но это нормально, это понятно. И коробочку я беру. В ней — стопка бумажных купюр, каких-то очень больших, как по мне.

— И с тобою… помрёшь ты или нет, это ещё вилами по воде писано. Целители тоже ошибаются. Но пока ты живой, кто мешает нам дружить?

— Никто, — соглашаюсь я, да деньги пока не беру. — Мне бы условия той дружбы знать.

— Условия… сразу видно человека образованного. Дружок твой только и ждёт, когда к себе позову. Побежит… и про условия спрашивать не станет.