Книга Фиалковый роман, страница 61 – Манна Небесная

— Ребёнок… — прошептал он, пробуя слово на вкус. — Мой ребёнок. Наш ребёнок.

Он вдруг резко повернулся к окну и рывком раздвинул шторы. Яркий дневной свет ворвался в комнату, осветив пыль, беспорядок, пустые бутылки на столе. Андрей поморщился, словно впервые увидел всё это безобразие.

— Так… так нельзя, — произнёс он хрипло. — Это не жизнь. Для меня… и тем более не для вас двоих.

Екатерина почувствовала, как внутри неё что‑то дрогнуло. Она не ожидала такой быстрой перемены. План сработал даже лучше, чем она рассчитывала.

— Ты прав, — мягко сказала она. — Пора возвращаться к жизни.

Андрей подошёл к ней вплотную и впервые за долгое время обнял — не как любовник, а как защитник, как будущий отец. Его объятия были неловкими, непривычными, но в них чувствовалась решимость.

— Я всё исправлю, — пообещал он. — Клянусь. Я приведу себя в порядок. Вернусь на работу. Мы сыграем свадьбу — настоящую свадьбу, а не то, что ты планировала с банкетами и гостями. Просто распишемся, а потом… потом будем ждать нашего малыша.

Он отстранился и посмотрел на неё — впервые за долгое время по‑настоящему посмотрел, словно увидел её заново.

— Спасибо, Катя, — тихо сказал он. — Спасибо, что не бросила меня.

Екатерина улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Внутри неё боролись противоречивые чувства: триумф от удачно реализованного плана и странное, незнакомое ощущение вины. Она лгала ему, но ведь это была ложь во благо — так она себя убеждала.

Следующие несколько недель стали для Андрея временем стремительных перемен. Он сдержал слово: сначала привёл себя в порядок — сбрил бороду, начал нормально питаться, перестал пить. Затем вернулся в клинику, где его встретили сдержанно, но с облегчением: талантливый хирург был нужен больнице.

Он пересмотрел свой график, делегировал часть обязанностей помощникам, чтобы освободить время для семьи. Квартира постепенно преобразилась: исчезли пустые бутылки, появились цветы, в комнатах стало светлее и чище. Андрей даже начал гулять по утрам — сначала недалеко от дома, потом всё дальше, словно заново знакомясь с городом, который когда‑то любил.

Декабрь в Опалихе выдался снежным, и оттого казался особенно по-домашнему уютным — словно сама природа, смилостивившись, укутала землю пушистым белым покрывалом, даруя покой и тишину. Старый дом, который ещё недавно представлялся Алевтине пустым и холодным, словно лишённым души, теперь дышал теплом и жизнью, будто пробудившись от долгого сна.

По вечерам печь гудела размеренно, ровно, наполняя комнаты сухим жаром и терпким запахом горящих дров — запахом, который с детства напоминал Алевтине о защищённости и покое. В маленьком курятнике за домом хлопотали несушки, исправно пополняя миску свежими, ещё тёплыми яйцами с яркими, почти огненными желтками. А на подоконниках, вопреки зимней стуже, цвели фиалки — будто крошечные островки жизни, брошенные в море холода.

Это было настоящее буйство красок посреди белоснежного безмолвия. Фиолетовые, розовые, белые и бордовые шапки цветов, пышные и нежные, превратили её скромное жилище в подобие зимнего сада — в тот уголок мира, где весна не знала зимы. Алевтина с тихим удивлением обнаружила, что забота о них стала для неё чем‑то вроде тихой медитации: пересадка деток, подбор правильного грунта, дозированный полив — всё это требовало терпения и внимания, отвлекая от тревожных мыслей о будущем, от тех вопросов, что то и дело всплывали в душе, словно тяжёлые камни со дна реки.