Книга Фиалковый роман, страница 56 – Манна Небесная

— Давай‑ка я тебе помогу всё это до дома дотащить, — и сказал это так просто, без пафоса, что Алевтина не смогла отказаться.

Он действительно помог ей занести все сумки в дом, сложил их на кухне и даже затопил печь, заметив, что дом выстыл.

— Ну, бывай, красавица! — подмигнул он ей на прощание. — Если что понадобится — звони. Я часто по этой трассе катаюсь.

Алевтина закрыла за ним дверь и осталась одна в тёплом доме, заваленном покупками. Она оглядела кухню: пакеты с крупами на столе, витамины рядом с ними, фиалки на подоконнике, робко тянущиеся к свету… Впервые этот старый дом показался ей по‑настоящему живым и уютным — не просто крышей над головой, а местом, где можно начать всё сначала.

Она медленно прошла по комнатам, трогая пальцами старые вещи, словно знакомясь с ними заново. В спальне поправила сбившееся покрывало, в гостиной смахнула пыль с книжных полок — книг, которые когда‑то читала в детстве. Всё здесь было таким простым, незамысловатым, но теперь казалось исполненным особого смысла. Это был её мир — не блестящий, не престижный, но настоящий, где каждый предмет имел свою историю и своё место.

* * *

Кладбище: холод и формальности

День выдался серым и промозглым, идеально подходящим для похорон столичной знаменитости. Небо нависло низко, словно хотело прижать к земле всех, кто пришёл проститься, а холодный ветер пронизывал до костей, напоминая о бренности всего земного. Кладбище было оцеплено охраной, сдерживающей толпу журналистов и просто любопытных. Проститься с Сергеем Вороновым, архитектором, чьи проекты изменили облик Москвы, пришли не только близкие, но и партнёры, конкуренты и просто «нужные люди» — те, кто хотел показать свою причастность к судьбе талантливого человека, пусть даже после его смерти.

Гроб из красного дерева, обитый белой тканью, был настоящим произведением искусства — как и всё, к чему прикасалась рука Сергея. Вокруг — море дорогих цветов и венков с золотыми надписями: «От коллег по Союзу архитекторов», «Соболезнования от администрации города», «Вечная память от друзей». Эти слова, вычеканенные на лентах, казались Алевтине пустыми и фальшивыми — они не передавали ни боли утраты, ни подлинной памяти о человеке.

Екатерина, в своём роскошном костюме от Шанель, с безупречным макияжем и в огромных солнцезащитных очках, стояла между Андреем и Владимиром Владимировичем. Её поза была прямой, осанка — безупречной, но в глазах, скрытых за тёмными стёклами, читалась какая‑то внутренняя борьба. Ангелина Эдуардовна не поехала на кладбище — мать близнецов слегла и отказывалась вставать с кровати, словно сама жизнь покинула её вместе с уходом сына.

Владимир Владимирович был бледен как полотно, но его спина оставалась прямой, а взгляд — твёрдым. Он не проронил ни слезинки, лишь молча принимал соболезнования, кивая с каменным лицом. В этом молчании читалась не холодность, а глубокая, затаённая боль — боль отца, потерявшего сына.

Андрей же был похож на статую из гранита. Его лицо превратилось в маску холодной ярости. Он не смотрел на гроб брата — его взгляд был устремлён в пустоту, туда, где, как ему казалось, должна была стоять Алевтина — та, кого он считал виновницей всего этого кошмара. В его душе бушевала буря: горе смешивалось с гневом, отчаяние — с непониманием. Он не мог простить ни смерти брата, ни того, что жизнь продолжалась, несмотря ни на что.