Книга Без права на счастье, страница 136 – Катерина Крутова

А пока Вера спит, обнимая во сне того, кто позволил ей вновь почувствовать себя живой и любимой, а Герман гладит по волосам и бережет сон той, кто стала его верой в новое счастье.

Зимнее утро трещит морозом, щиплет за щеки, окутывает ароматным кофейным паром от зажатой в руках чашки. Сегодня хотелось спать, долго нежится под одеялом, томно потягиваясь и не торопясь начинать день. Вера так бы и поступила, если бы, проснувшись, застала Германа рядом. Но Варшавского нет, зато за стеклом камина ревет пламя, а за окном слышен звук топора, раскалывающего поленья. Не утруждаясь одеваться, лишь сунув ноги в меховые тапки и накинув на плечи лоскутное одеяло, девушка покидает спальню.

В их временной берлоге, затерянной в заснеженных финских лесах, всего две комнаты — маленькая за печкой с кроватью, занимающей почти все пространство, и кухня, совмещенная сразу и со столовой, и с гостиной, и с прихожей. По словам Ингвара, его отец использует эту «хибару», как охотничий домик, и годится она разве что переночевать пару дней. Но Вере временное пристанище кажется самым комфортным жильем на свете. Ей нравится, как булькает чайник, стоящий на печке, как шустрые белки, приходящие на крыльцо, не боясь, карабкаются по ноге и едят орехи с ладони, как пахнет березовым дегтем от волос Германа, когда, обнявшись, они сидят вместе в одном кресле у камина и смотрят по видику черно-белые американские детективы или читают друг другу по очереди вслух русских классиков. У Виктора Даля даже в лесной хижине неплохая библиотека. Правда из современников в ней только Бродский и Солженицын. Шведский аристократ с русскими корнями явно тяготеет к Чехову и Толстому, с небольшими поблажками поэтам и прозаикам русской эмиграции, вроде Саши Черного и Набокова.

Эти вечера — лучшее, что происходило с Верой за всю жизнь. И каждый из них обрывается лаской поцелуев, перерастающих в трепетное взаимное удовольствие. Мысли о вчерашнем тянут низ живота, от того сильнее, что они уже давно не были в полной мере физически близки. Герман ее щадит, ждет, когда полностью пройдут последствия ранения. Руки Варшавского нежны, язык чуток и умел, но Смирновой как сладкоежке, лишенной любимых сладостей, мучительно хочется ощутить своего мужчину внутри, отдаться ему без остатка.

На широком подоконнике — капельная кофеварка, уже сварившая полный кувшин кисловатого финского кофе. Такой можно пить с утра до вечера, но так и не взбодриться для великих дел. Весь этот месяц размерен и нетороплив, но они оба знают — это лишь временная передышка, возможность прийти в себя, «зализать раны» и восстановить силы перед… Вот только перед чем? В Россию пока лучше не соваться — это Герман объяснил ей, как только микроавтобус с Алексеем, Ингваром и Мариной скрылся из вида за поворотом. Они разворошили осиное гнездо и перешли дорогу многим богатым и влиятельным, для которых человеческая жизнь не стоит старых советских пяти копеек. Добровольная ссылка в карельской глуши продлится, пока отец Ингвара выправляет для всей компании то ли вид на жительство, то ли рабочие визы. Благо с последним, по словам шведа, не должно возникнуть проблем — Варшавский все еще совладелец зарубежного филиала «Стройинвеста». Другое дело, Смирнова — ни заграна, ни права находится в Финляндии у нее нет. Как нет и хоть какого-то подтвержденного образования. Неполученный диплом грызет Верку несдержанным отцу обещанием. Ее душевные терзания Герман воспринимает серьезно, хоть и заверяет, что с Вериным упорством и способностью к языкам она быстро освоится, где угодно. Туманное будущее то и дело повисает паузой в их разговорах и отпечатывается обеспокоенными морщинами между сведенных бровей мужчины. Герман все чаще берет сотовый и уходит на пригорок под кривой сосной — только там есть нормальный прием. Сегодня, наколов дров, он опять там — прислонившись к смолянистому стволу,