Книга Без права на счастье, страница 132 – Катерина Крутова

— Стой, блядь! — Ильич хрипит почти над ухом. Или это ужас усиливает слух и прочие чувства? Кажется, она как стрекоза видит все и сразу — и узкий коридор, и зажимающего кровоточащее плечо бандита, и спасительную дверь, ведущую наружу. Никого! Вера вылетает в морозный день, на припорошенное снегом крыльцо. Скользит босыми ногами по обледеневшим ступеням и тормозит, впечатываясь в горячий капот только что подъехавшего мерина.

— Держи суку! — орет позади лысый. Двери мерседеса распахиваются и громилы выскакивают, на ходу доставая стволы.

Бах! Бах! — Она стреляет не целясь, просто в черные фигуры, одна из которых тут же падает обратно в салон. А девушка в задранной до пояса юбке, расхристанной на груди блузке и рваных капронках уже мчит со всех ног в сторону то ли леса, то ли парка. Она не дастся им живой!

Звук пятого выстрела пронзает морозный воздух. В это раз стреляет не она, но в нее. Понимание настигает в момент, когда колени подкашиваются, отказываясь делать следующий шаг, и Вера падает в снег, не добежав несколько метров до спасительных деревьев.

* * *

Она жива. Несмотря на кровь, быстро пропитавшую тонкую ткань и окрасившую бордо-алым грязный снег обочины. Даже боли нет — только тянет в боку и темнеет перед глазами. В голове одна мысль — надо вперед, к деревьям. Там есть шанс. Там не найдут. Позади крики и звук заведенного мотора, хлопки глушителя или выстрелы? Оборачиваться страшно, да и нет сил. Верка пытается встать, но ноги как ватные — не слушаются, спотыкаются, приходится ползти на четвереньках. Не к месту вспоминаются все разы, когда в такой же позе она валялась и ползала у ног мужчин. Хватит! Если это последнее, что она сделает в жизни, то пусть хотя бы с достоинством. Девушка качается, пытается удержать равновесия и все-таки встает в полный рост. Стреляйте, твари! Ну?!

Ее хватает на десяток шагов — этого достаточно, чтобы миновать низкую поросль у обочины и углубиться в перелесок ровно на два дерева. Прижатая к боку ладонь липкая от крови, босые ноги отказывают на морозе точно чужие. Вера цепляется за белый березовый ствол — алый отпечаток ладони на бересте, а позади жуткий, похожий на лай смех.

— Прям «Морозко»! Бедная сиротка ищет, кто бы ее обогрел и спас!

Силы воли хватает обернуться и встретить неминуемо лицом к лицу. Лысая мерзка рожа лыбится, глядя на нее с дороги. Ильич без оружия. Веркина меткость его, вероятно, не впечатлила, несмотря на уже побуревшую на плече рубашку. Все-таки она попала! Смирнова прислоняется спиной к березе — хоть какая-то опора, если с трудом стоишь на ногах. Вскидывает руки с пистолетом Ульянова. Удивительно, как не выронила, убегая и падая. Садист даже не шевелится; глядит, насмехаясь — прозрачные глаза, никогда не знавшие ни тепла, ни любви. Жадные до боли и страха глаза насильника и убийцы. Каково это — убивать? Вера ищет в сердце сострадание библейских заповедей, тех, что бабушка в станице напевала перед сном, вместо колыбельной, пытаясь обратить некрещенную внучку к Богу. Но в ее израненной душе нет пощады к тому, кто ни во что не ставит чужую жизнь. Сведенные судорогой от напряжения и мороза пальцы лежат на курке. Ильич пренебрежительно сплевывает и делает к ней шаг. Девушка жмет на спуск.

Выстрел далеко разносится в морозном воздухе между оголенных стволов деревьев. Но Вера берет слишком высоко, целясь не в тело, а в жуткую харю из своих кошмаров. Через дорогу с еловых лап падает снег — промазавшая пуля задела ветки. А Ильич срывается с места и несется к ней — ловкий, быстрый, будто раненая рука совсем не мешает.