Книга Без права на счастье, страница 108 – Катерина Крутова

Верка ластится, ошалевшая от ласк, пьяная от поцелуев, податливая умелым рукам. Больше нет преград — ладони сжимают ягодицы, скользят, размазывая по промежности вязкий сок. Пальцы то и дело массируют клитор, вибрируют, вырывая сладкие, будоражащие душу стоны. Она впивается в его плечи, обжигает шею прерывистым дыханием, подается навстречу ласкам, но сама лишь целует, хотя явно чувствует всю силу его возбуждения.

— Вера… — дальше тянуть — преступление против природы. Герман разрывает поцелуй, отстраняется, заглядывая в девичье лицо. Прикусанная губа, а в глазах испуг и предвкушение. Миг — и он повалит ее на спину на покрывало и войдет в жаркое лоно. Один краткий миг. Вера все читает в потемневшем от страсти взгляде и успевает первой. Чуть приподнявшись, помогает рукой, направляя в себя гладкий эрегированный хер. Замирает, когда входит головка, слышит едва уловимый одобряющий вдох и седлает, глубоко и полностью принимая мужчину в себя.

Варшавский тут же толкается в ответ, больше не в силах сдерживаться, но девушка сжимает бедра, обвивает самыми крепкими и самыми требовательными объятиями, выдыхая в поцелуй:

— Подожди… — ей нужно время. Принять, привыкнуть, позволить себе жить в удовольствие, а не в страх. И Герман терпит — целует, гладит, шепчет какую-то ерунду. Кажется, называет «сладкой», «хорошей», «своей». А когда мышцы влагалища расслабляются, отпуская хватку, начинает двигаться — размеренно, неторопливо, давая возможность выбрать темп.

— Смотри на меня, — просит, вынуждая открыть глаза, и Вера проваливается в омут желания, сливается в единое целое с мужчиной, спасшим ее от всего мира и заново открывшем самой себе. Все ее чувства на пределе. Каждая фрикция — откровение, каждая ласка — принятие не мужчины, но новой жизни. Так хорошо ей не было давно, а то и вовсе никогда. Первая любой и первый опыт остались так далеко — не вспомнить.

Внутри жарко. Остужают лишь поцелуи, на которые Герман щедр — он припал к заострившейся груди, посасывает, прикусывает соски, облизывает упругим языком, а руки тем временем на ягодицах помогают ей двигаться в приятном обоим ритме.

— Нравится? — спрашивает очевидное, а Вера мычит в ответ. Говорить уже не получается, каждая попытка слова оборачивается в громкий стон.

Варшавский внезапно меняет позу, подхватывая и ловко укладывая на спину. Он не выходит, но задирает ноги выше — на плечи. Под таким углом Верка ощущает его в полном размере и на всю глубину.

— О-ох, — успевает она одобрительно выдохнуть, прежде чем движения мужчины становятся резче, размашистее, позволяя члену то полностью погружаться в жаркое, текущее лоно, то почти выходить, задевая головкой клитор и вынуждая подаваться бедрами следом, желая продлить контакт.

В глазах Германа больше нет нежности — только страсть и желание. Черный лед жжет, но не пугает — Вера и сама горит, подмахивая в сумасшедшем темпе, становящимся все быстрее.

— Еще, — хрипит, когда мужчина, складывая ее почти пополам, впивается в губы. — Сильнее!

Так надо. Больше не страшно. Не больно, а чертовски хорошо. Демоны прошлого повержены и бегут прочь. Герман не задает вопросов. Вдалбливается так, что кровать стучит спинкой о стену. Тонкие пальцы впиваются ногтями в спину, дыхание перехватывает, внизу — пожар. Верка горит, взрывается сотнями фейерверков, безудержно шепча: