Книга Кандидатка на выбывание, страница 73 – Катерина Крутова

Ингвар не шевелится. Мышцы на его руках напряжены, челюсть сжата. Только горячее дыхание прерывисто и крадет воздух, что я выдыхаю. Он борется с самим собой — Даль-кобель требует просто взять, а Даль — муж пытается договориться, в извращенной мужской манере подминая жену под себя.

— Скажи, что мне делать? — голос хрипит и не слушается хозяина. Точно Ингвар хочет сказать совсем другое или вовсе не настроен говорить, — что мне сделать, Марин? Ползать на коленях? Извиняться до первых седин? Клясться наследием отца? Я готов быть рядом, слушать, даже если ты будешь орать до хрипоты. Готов стать не просто первым, но тем, кто откроет тебя самой себе. Но ты сбегаешь, постоянно отталкиваешь меня и закрываешься!

— Я хочу, чтобы ты понимал! — мой голос дрожит от ярости. — Ты не можешь просто стереть пять лет боли одним, даже охуенным сексом!

— Стереть, нет. Приправить — да, — его губы касаются мочки уха, целуют, шепча, — расскажи мне, что ты хочешь. А лучше покажи…

Ингвар сдергивает одеяло, лишая последней преграды.

— Нет! — я пытаюсь прикрыться, отползти, что сложно, когда к постели придавливает туша мощнее и крупнее минимум раза в два. — Отпусти! Ты не понимаешь…

Но муж склоняется, ловит мой рот настойчивой, похожей на укус лаской.

— Ненавижу… — шиплю, уворачиваясь от поцелуев, а его пальцы уже скользят туда, где тонкий трикотаж скрывает горячую суть.

— Ненавидь. Кричи. Дерись. Но перестань врать себе и мне, — и он опять целует без спроса. Как всегда. Кратко, мажуще, чтобы в следующую секунду, оторвавшись, сказать:

— Ты думаешь, я не понимаю? Что мне плевать на тебя? Что мне нужно только это?

Он прижимается сильнее, и я чувствую — да, ему ЭТО охренеть как нужно, но… Даль медлит, что совсем не в его стиле.

— Ты не трахаешься, моя валькирия — ты воюешь. Со мной. С собой. С прошлым. — зубы слегка прикусывают губу, и я ойкаю от обжигающей краткой боли, которая отзывается в теле острой жаждой. Жаждой битвы и жизни.

— Вот и воюй. Но делай это здесь. Со мной. Со всей страстью, на которую способна.

— Это грех. Грязь, — мычу и верчусь, когда его губы целуют щеки, лоб, скулы. Покрывают лаской все лицо. Я хочу вырваться. Хочу ударить. Но вместо этого вцепляюсь в плечи ещё сильнее — потому что он прав.

— Грех? Но мы женаты. Грязь? Не думай сейчас о других. Здесь только ты и я. Ненавидишь? — его рука на моей талии сжимается. — Прекрасно. Любые эмоции лучше равнодушия. Равнодушие равно смерть. Значит, для нас ещё не всё потеряно.

— Нет никаких нас! — последняя попытка отстоять проигранный рубеж.

— Ошибаешься, еще как есть, — и меня накрывает поцелуй, сотканный из боли и страсти, из обиды и вины, из ярости и мести и еще из тысячи других противоречивых эмоций, но, самое главное, из желания. Иррационального, слепого, животного, не поддающегося контролю.

Этот поцелуй как взрыв. Как буря, что сметает все на своем пути. Я сопротивляюсь, но мое тело реагирует вопреки разуму — губы отвечают на натиск, пальцы впиваются в плечи, оставляя красные полумесяцы.

— Нет никаких нас? — он отрывается на секунду, и в темноте каюты его глаза горят, как у волка, выследившего добычу, — тогда почему твое сердце бьется так, что я слышу его через кожу?

Ладонь Ингвара внизу терзает тонкую ткань, и я резко втягиваю воздух.