Книга Адвокатская этика, страница 51 – Лирика Альтер

Казалось бы, какое мне дело? Мужчинам в радость, если женщина любит, смотрит в глаза и готова простить всё на свете, лишь бы удержать его рядом.

Мне должно было быть пофиг. Но не было.

Моя мать была жертвой абьюзера — моего отца. Она страдала Стокгольмским синдромом. Тогда я не знал, как это называется, но видел, что с ней происходило, в кого она превращалась, и меня это пугало.

Я был школьником, но те издевательства, которым папаша подвергал мою мать днями и ночами, навсегда остались в моей памяти. Впервые я налетел на него с кулаками, когда мне было одиннадцать лет. Получил от отца по мордасам, и меня отбросило к стене. А потом… а потом и мать добавила:

— Не лезь во взрослые дела! Без тебя разберёмся!

Я был ребёнком, плохо понимал, как устроен мир, как устроены люди. Тогда для меня всё было просто: чёрное — это чёрное, а белое — это белое, и никаких полутонов. Мне казалось, что это если мужчина бьёт женщину — это ужасно. Но я был мальчишкой…

Настал момент, когда в нашу жизнь вмешалась тётя. На правах старшей сестры она пыталась убедить мать уйти от упыря, которого она называла любимым мужем. Мать не ушла, а тётя под предлогом недавно открывшейся новой школы забрала меня к себе. Доля правды, действительно, была в её словах. Сам я родом из захудалой деревушки в Тверской области и в школе, где я учился, не хватало педагогов. Поэтому мать отпустила. У тёти в Твери я жил до окончания школы.

Хорошо учился, не доставлял ей хлопот, помогал по дому, а когда подрос, начал подрабатывать в мастерской её мужа, чтобы не сидеть на их шее.

Её муж как-то рассказал о секции кикбоксинга, куда он когда-то пристроил своего сына — моего двоюродного брата, а нынче — отца Лены. Местная шпана то и дело подкарауливала‚ Лёху, потому что тот был хлипким и боязливым, а занятия спортом научили его обороняться.

Я пошёл в ту же секцию, и со временем это принесло результаты: ни один пацан на улице ко мне не цеплялся, а ученики младших классов увидели во мне защитника.

Так пролетали мои школьные годы. Несколько раз в год я приезжал домой, навещал мать, и каждый раз видел то синяки, то ссадины.

Мама понимала, что я обо всём догадывался, пытался приструнить отца, но она каждый раз меня останавливала:

— Не лезь! Мы сами разберёмся.

Я терзался, меня разрывало на части: как не лезть? Это же моя мать! Он когда-нибудь искалечит её или вообще убьёт!

— Он раскается, он изменится, — уверяла она из раза в раз.

Из раза в раз… Из года в год. Как она не понимала, что этого никогда не случится? Не раскается.

Не изменится. Это иллюзия.

Почему она всё это терпела, я так и не понял. Ответ «Потому что любит» не принимал. Я искренне не понимал, за что можно любить моего отца.

пьяница, дебошир, то работает, то нет — он запомнился мне человеком, который никогда не улыбался, никогда не радовался. Он был недоволен жизнью, но и менять её в лучшую сторону не торопился. Помню его лежащим на диване с бутылкой пива, ругающим власть, соседей, друзей -

всех подряд. У него всегда всё было плохо. А ещё ему почему-то все были ДОЛЖНЫ. Ха! За какие такие заслуги?

Эгоцентрик и неудачник — комбо! Но этот неудачник регулярно самоутверждался, измываясь над моей матерью.

Я помню тот роковой день как сейчас. Лето, жара, мне шестнадцать. Я шёл к нашему дому и нес в руке мамин любимый «Киевский» торт. Рассчитывал на приятный вечер, думал, что проболтаем с ней до самой ночи, но, оказавшись у дома, я оцепенел.