Книга Дети Крылатого Змея, страница 93 – Екатерина Насута

А с аппендицитами как бы дело обстояло?

Или с почечными коликами?

…если думать о руках, о такой глупости, как целебная слюна, то получается отвлечься.

И не стоит переживать за Мэйнфорда.

Он сильный.

Оба сильные.

— …Элиза Деррингер, — его голос звучал так, как если бы Мэйнфорд находился рядом, в шаге. — Ты помнишь ее?

— Помню, конечно, — Гаррет недоволен.

Надо все же поработать.

Немного.

Сканирование на расстоянии — это для тех, у кого опыт… и сила… и вообще все одно получается раз через три. Слишком ненадежно, а с другой стороны, чем Тельма рискует?

Зацепит эмоции?

Хорошо.

Нет?

Тогда разговор послушает.

И она соскользнула на пол: не хватало в самый ответственный момент грохнуться. Не то чтобы Тельма и вправду собиралась падать, но… как знать?

— Это ты ее убил?

— Что?! — всплеск возмущения, и такой яркий. Апельсиновый сок на белой скатерти… да… или что-то, на сок похожее. — Мэйни, ты в своем уме?

— В своем. Поэтому и спрашиваю.

А вот он спокоен, насколько это возможно. Тельма забралась в угол кухни, поближе к двери, устроилась за створкой — если кто и заглянет, то не сразу ее увидит.

Она прислонилась к холодной стене, положила руку на створку и закрыла глаза.

— Ты же сам… ты вел расследование! Или ты себе самому не веришь?

— Уже не верю.

— Ты… Мэйнфорд! Бездна тебя забери! Да зачем мне было убивать ее?

— Не знаю. Возможно, потому что она была беременна. И эта новость наделала бы шума. Чего она захотела? Чтобы ты ребенка признал?

Молчание.

Молчание — это чистый холст, та же скатерть… или нет, скорее шелковая простыня. С монограммой. «Э» и «Г», связанные воедино ветвью плюща. Шелк холодный, плотного плетения. Тельма видит его ясно, она могла бы прикоснуться, если бы было желание. Но она просто смотрит. Оранжевые пятна возмущения проступают медленно, то тут, то там, будто кто-то, сидящий за холстом, старательно выдавливает их.

Возмущение уместно, если вас незаслуженно обвиняют в убийстве.

— Она была известна, куда известней Тильзы. И молчать не стала бы. Конечно… а такая новость не пошла бы на пользу избирательной кампании.

Гнев.

Синий. И не сок черноплодника, скорее уж чернила, дешевые, канцелярские, самого поганого въедливого характера. Такие если прицепятся к пальцам, то отскрести их получится лишь вместе со шкурой.

— Скандал получился бы знатный. Кандидат с безупречным моральным обликом оказался не столь безупречен…

— Прекрати!

— …твоя помолвка расстроилась бы… а с Арейной ушли бы и так необходимые тебе связи семейства Лулидж. Знаешь, меня всегда поражало одно… почему она тебя любит?

Удивление.

Вялое, как вареный шпинат, ложку которого бросили на шелк.

— Она ведь не настолько глупа, чтобы ничего не знать. Но все же мирится…

— Ей хочется стать супругой Канцлера.

— Допустим. Но вернемся к Элизе. Итак, харизматичный Гаррет Альваро имел все шансы, чтобы стать самым молодым Сенатором в истории, чтобы претендовать на канцлерский жезл… правда, шансы эти умерли бы вместе с правдой. И с расписками.

Правда уродлива. Сине-зеленый? Но тусклый, застиранный. И нет в этом оттенке ни глубины моря, ни благородства нефрита.

— Элиза давала тебе деньги, но ты всегда тратил больше, чем получал. Широкая натура. И писал расписки. А она их скупала. Что было бы, откажись ты признать ребенка? Вой в газетах… они бы не упустили лакомого куска. А после еще один скандал, скажем, в суде, где с тебя бы потребовали возмещения. Возмещать тебе было нечем.