Книга Дети Крылатого Змея, страница 63 – Екатерина Насута

Мужчина же открыл дверь, впуская троицу в одинаковых костюмах.

— Приберитесь здесь.

Старший кивнул.

— Я… буду готов… — тварь дернула шеей, и та захрустела. Все-таки человеческое тело отличалось удивительной неподатливостью. И к этому тоже придется привыкать, как и к неудобной одежде. — Скоро. Я буду. Готов.

Теперь тембр его голоса почти соответствовал образцу.

— Уж постарайся.

— От… отп… отпустишь?

— Если сделаешь все правильно, — мужчина посторонился. — Идем. Не будем мешать. Я расскажу, что ты должен будешь сделать.

— Убить.

— Нет. Пока мы никого не убьем, — он подал руку, и тварь осторожно вложила в нее собственную, которую еще ощущала чужой. — Ты должен будешь поставить метку… маленькую метку… садись. И надень на себя что-нибудь.

Тварь послушно натянула трусы.

— Постарайся вести себя естественно… у тебя ведь получится? — мужчина ответил сам себе. — Конечно… как иначе. В отделение все же не суйся, рисковать не стоит. Если позовут, скажи, что тебе нужен выходной. В конце концов, у тебя горе. Твоя невеста погибла…

Существо, задумчиво ковырявшееся в носу, срыгнуло.

— И не переигрывай, ладно? А то…

…дверь захлопнулась с резким звуком, и мужчина поморщился. Все же его исполнители при многочисленных своих достоинствах отличались некоторой узколобостью. Хотя следовало признать, что работа Джонни по стабилизации тонких каналов в принципе сделала возможным само их существование.

Талантливый был паренек.

Перспективный.

И определенно, следовало избавиться от Синтии раньше. Вот до чего доводят сантименты.

Здесь пахло хвоей и смолой.

Немного — йодом и еще водой, той самой, морскою, оставляющей на губах солоновато-горький привкус. И Тельма украдкой губы облизывала. Чувствовала?

Она не произнесла ни слова.

Села в машину. Отвернулась к окну и смотрела. А посмотреть было на что: госпиталь Пламенеющего сердца если и был частью города, то особой, существующей вовне прочего Нью-Арка с его дымами и грязью. Красная земля и белая дорога, точно выложенная из костей пациентов.

Каменные кедры с черной, будто обгоревшею корой. Если присмотреться, видны капли смолы, сочащиеся из ран, темно-пурпурные, точь-в-точь кровь. Хвосты белесого кустарника, по осеннему времени лишившегося листвы. И ветви похожи на вязальные спицы, воткнутые в землю. Остатками пряжи — конский волос, не то застрявший, не то бывший частью этих растений. И вдалеке — черная кромка побережья, вдоль которого вытянулись корпуса.

Их семь. Самый старый — низкое уродливое здание под черепичной крышей, из которой торчат остовы труб. Слева и справа к нему примыкают здания поновей. Сложенные из красного кирпича, отделанные белым мрамором, они выглядят вызывающе-яркими, щеголеватыми даже. Современные же корпуса вытянулись вдоль линии залива, отгородившись от прочих тополиной аллеей.

Мэйнфорду неуютно здесь. И он готов трусливо поджать хвост, отступить, найти любую причину, хоть мало-мальски вескую, достаточную, чтобы убраться с этой дороги.

А Тельме нравится.

Или нет?

Губы вновь облизала и поежилась, хотя в машине не холодно. По лицу не понять, что думает. Жалеет убогого? Презирает? Или все еще ненавидит, но тогда ненависть ее беззуба, бессильна и тем лишь сильней выматывает.

Стоило что-то сказать.

Сейчас.