Книга Дети Крылатого Змея, страница 26 – Екатерина Насута

И прошел сквозь Мэйнфорда.

А в следующий миг сам он вдруг оказался распят на алтаре. Некогда огромный, тот был слишком мал, чтобы вместить тело. И скол камня упирался в позвоночник. Болели вывернутые плечи, и запрокинутая голова упиралась во что-то острое. Руки стянуты, и держат их цепи. Помнится, цепи были внушительные. Да и магию блокировали.

…тогда в Мэйнфорде не было ни капли магии.

…глупый мальчик. Тебя ведь предупреждали.

Это лишь кажется.

Просто бред.

Приступ.

Надо возвращаться. Надо убедить тело, что разум ошибся, бывает с больными, и камня нет, как нет цепей. Но попробуй сделать это, когда холод проходит сквозь ткань рубашки, когда выбитые руны впиваются в тело. И когда каждый вдох дается с трудом.

…смотри, Мэйнфорд. Смотри хорошенько.

…подвал.

…запах плесени.

…и рубашка расстегнута. Когда и кем? Почему он пропустил это? Неужели не властен над временем даже в собственной галлюцинации? На груди птичьими перьями рисуют знаки. И Мэйнфорд пытается приподнять голову, рассмотреть хоть что-то, но видит лишь руку в тонкой кожаной перчатке.

Эта рука держит уже не перо — нож.

Правильно. Писать ножом по коже — верней, хотя пером — проще. Но тот, кто сейчас разрисовывает тело Мэйнфорда знаками, которые прочесть способен лишь Кохэн, долго тренировался.

— Не надо сопротивляться, — говорит он голосом Тельмы. — Пожалуйста…

Мэйнфорд не готов умереть.

Не здесь, не в своем кошмаре. Он знает эту легенду — если умереть во сне, по-настоящему умереть во сне, то и наяву тебя не станет. А он должен быть.

Должен остановить того, кто держит в руках волшебную свирель.

— Не стоит, — скальпель рассекает сосок, и становится больно. Неправильно, прежние кошмары были безболезненны. — Ты все равно ничего не поймешь.

— Расскажи…

Боль была… огненной. И яркой. Она впивалась в тело Мэйнфорда древним узором, и тело желало кричать. Плакать. Выть.

Разум уговаривал потерпеть.

…обыкновенный нож не способен причинять такую боль. Мэйнфорд знает. Его ведь резали. И проклинали. И взорвали тогда. Он почти сразу отказался от морфия, не желая туманить разум.

— Потерпи, — попросил незнакомец, вновь примеривший образ Тельмы. — Скоро все закончится.

Нет.

Пока есть боль, он, Мэйнфорд, жив. А огонь… тогда, после взрыва, он лежал, вцепившись зубами в одеяло, чтобы не орать, и все равно, когда в палате появился целитель и предложил немного успокоить боль половиной дозы, Мэйнфорд отказался.

Дурак упрямый.

— Как есть дурак, — согласился тот, который желал напоить камни. — Слепой дурак. Всегда таким был… таким и останешься…

Мэйнфорд рванулся.

Не то чтобы надеялся освободиться из цепей, те держали прочно, а магия уходила из тела вместе с кровью. Он желал разглядеть хоть что-то…

…нож.

…и лилии на рукояти, правда, они больше не на лилии похожи, а на короны… если бы альв делал корону… почему бы не из мертвых лилий?

Двор Благой.

Двор Неблагой.

Какое им до людей дело… он запутался, окончательно запутался…

— Тише, Мэйни, — ладонь в перчатке нежно погладила щеку. — Мне и вправду не хотелось причинять тебе боль. Но мы же знаем, что нет иного выхода.

Есть!

Только сказать не получается.

И вновь рывок.

Держат цепи. Держит сам камень, которому было обещано сердце, и он не собирается упускать обещанное. Держит алый рубин, что появился на черной перчатке. Такой яркий, будто сам сотворенный из отменной артериальной крови. Он полыхает и, положенный на лоб Мэйнфорда, прилипает к нему.