Онлайн книга «Дети Крылатого Змея»
|
Каменело. И оставались считаные секунды. Встав на четвереньки, он подтянулся, подполз к альву. — Ты яркий… обжигающий… мне Мэйнфорд показал. Когда только показал, мне подумалось, что из этого сердца получится достойный камень… я спою тебе песню… я… помню некоторые… мужайся, о сердце мое… Нож сросся с ладонью. Дыхание альва было размеренным и спокойным, чему Кохэн порадовался. — …в сраженьи ищу я смерть от острого обсидиана… Острие клинка прочертило линию через грудь того, кто все еще был жив. — …наши сердца… только гибели… гибели только достойны… Он задержал дыхание, выскребая последние крупицы силы, а потом всем весом своим налег на клинок, пробивая тонкую кожу. В этом не было красоты. Изящества. И правильности. В этом было лишь отчаянное понимание: слишком долго он говорил. И левая рука утратила подвижность, но Кохэн все одно сунул ее в рану. Сквозь диафрагму. Сквозь губчатые легкие, к сердцу, которое медленно билось. Кохэн стиснул зубы, заставляя себя сцепить пальцы. Сжать. Потянуть. Но это сердце не собиралось сдаваться. Оно было скользким. И крепким. Плотным, что камень. Но в то же время живым. Хороший дар. Последний. Кохэн добудет его, как издревле добывали драгоценные перья птицы-кецаль и чешую водяных змей, которой украшали императорский трон. Молнии и ветра. Пленников, сильных духом… …слабые ни на что не годны. — Вам… — и сердце поддалось, оно вдруг легло в ладонь само, доверчивое и живое. — Вам… мой дар… пролитой крови… и пусть… Кохэн бережно положил живое сердце на камень и, перехватив клинок, приставил к собственному животу. — …пусть случится, что должно. Он ощутил внутри себя спасительный холод камня и упал, сожалея лишь о том, что не хватит сил довести обряд до конца. Но пусть собственное его сердце осталось в груди, боги знают. Кохэн сумел перевернуться на бок. На спину. И лежал, чувствуя, как уходит жизнь. Не жаль… и он все сделал верно. Конечно… иначе откуда взялась на потолке дверь? Она именно дверью и выглядела, но это лишь потому, что разум Кохэна избрал именно этот образ. Из Бездны тянуло сквозняком. Они выходили, один за другим, изможденные, истощенные… полные не гнева и не смирения, но лишь сочувствия к тому, кто был одной с ними крови. — Я… — Молчи, — сказал Крылатый Змей, склоняясь над телом, и острый клюв его пронзил Кохэна, а божественная кровь вновь смешалась с человеческой. — Молчи, глупый мальчик. Какие же вы все-таки дети. И в круглых глазах Змея виделась печаль. — Это был хороший дар, — сказала Идущая-в-ночи, поднимая сердце. И в руках ее то менялось. Оно становилось прозрачным, ослепительно ярким… — Искренний, — кивнул тот, чье имя Кохэн и в мыслях опасался произносить. Он, опустившись на колени — разве подобает богу коленопреклонная поза? — взялся за рукоять кинжала. Он рванул, и Кохэн, не способный больше выдержать боль — всему есть свой предел, — закричал. Ему было стыдно за слабость. — Дети… — вздохнула Та-что-осталась-без-имени. — Теперь… вы им поможете? Атцлан… война… — Хватит войн, — Крылатый Змей оторвался от раны, которую зализывал длинным языком. — Этот мир уже устал от крови… — А солнце? — Что солнце? — его смех походил на клекот. — Пусть себе… ничего ему не сделается… И это было правдой. Буря рванулась. |