Книга Дети Крылатого Змея, страница 137 – Екатерина Насута

Шефа и подвинуть можно.

Или обойти.

И может статься, что кордон — по его душу…

— Езжай! — крикнул молоденький полицейский, одной рукой удерживая кепку, а другой пытаясь справиться с плащом. Прорезиненные полы наполнялись ветром, словно паруса, и парня неумолимо влекло к стене здания. — Очистить улицы… до утра… штормовое предупреждение… код красный.

Код красный на Острове если и объявляли, то считаные разы.

— Езжай! — это Мэйнфорд прочел по губам, ветер заглушал человеческий голос.

Многие голоса.

А чуть ниже он перевернул столики и свалил фонарный столб прямо на витрину. Блестело стекло на асфальте, словно окаменевшие слезы. Было в этом что-то завораживающее, как и в щегольском автомобильчике, насаженном на пики ограды… в женщине, которая вцепилась в эту самую ограду, не желая расставаться с имуществом… в полицейских, что пытались ее уговорить… и в другом кордоне… в вое сирены, пробивавшемся сквозь голос бури.

Ветер крепчал.

И порывы его таранными ударами бились в двери. Он словно пробовал старенький автомобиль Мэйнфорда на прочность, а может, предупреждал: человеку не следует играть с бурей.

Все одно не одолеет.

…гостиница защищена. Мэйнфорду стоило бы позвонить, но гостиница защищена. Она выдержит и предвестье бури, и саму бурю, если понадобится. Взрыв. Огонь. Воду. Да что угодно. Даже если дно расколется и Остров погрузится в Бездну, она устоит.

Как и родовое гнездо семьи Альваро.

…именно что Альваро.

…быть может, потому отец и не любил его? Быть может, потому и ушел в тень своей супруги? Влез в биржевые игры, отнюдь не из желания выиграть, но пытаясь проиграть все, что можно.

А там и получить свободу.

Кованые ворота раскрылись, пропуская автомобиль.

И закрылись, смыкая щиты. Ветер ударил в них, но оказался не способен пробить. И разозленный, швырнул вслед горсть грязи.

Листьев мокрых.

Воды.

Зверь заворчал. Он помнил это место по прошлым жизням. Дом-клетка. Дом-призрак, где раз от раза его лишали сил. Он помнил все прежние свои воплощения и памятью этой делился с Мэйнфордом. Не жалоба — предупреждение.

Следует быть осторожным.

Иначе нацепят ошейник. Спеленают заклятьями.

Прикрутят к железной кровати, а затем, вскрыв череп, влезут в голову, чтобы спасти от безумия, которое никогда-то безумием не было. Они будут наполнять тело, точно сосуд, ядами до краев.

За край.

И дальше. И Зверь, отравленный, ослабленный, не сможет помочь человеку. А человек будет кричать. Но все сумасшедшие кричат, не понимая своего блага… и умирают.

Это тоже правило.

— Сейчас все будет иначе, — пообещал Мэйнфорд не столько Зверю, сколько себе самому.

Он шел.

По широкой аллее. Молчаливые вязы. Фонарные столбы, изготовленные по особому матушкиному проекту.

…он видел белую громадину дома, все одно мрачного, несмотря на цвет. Белый предполагал легкость, но ничего-то легкого в этом особняке не было. Приземистый. Размазанный какой-то. С трудом держащийся на подпорках-колоннах.

И окна его узки, что бойницы.

И сам он по-старчески подслеповат. Уродлив.

Молчалив.

Куда подевалась прислуга? В холле тишина. Пустота. Запах прелых листьев… и это странно.

— Эй… — голос Мэйнфорда рождает эхо.

Где дворецкий?

Горничные? Лакей, в обязанности которого вменялось дежурить при телефоне. Сам аппарат покрылся толстым слоем пыли.