Книга Дети Крылатого Змея, страница 120 – Екатерина Насута

Тельма нырнула в воду с головой и так сидела, долго сидела, ожидая, когда же начнет задыхаться. Но воздуха хватало, а пена таяла. Медленно таяла.

…хочешь получить ответы?

С нею заговорила вода.

Безумие?

Пограничное состояние?

Сон?

Скорее всего сон. А спать в ванне — плохая идея. И надо бы очнуться, но вода держала мягко, гладила лицо ванильно-клубничными лапами.

…ты ведь хочешь получить ответы.

…приходи.

Куда?

…за четверть часа до полуночи. Выйдешь из отеля. Свернешь налево. Будет тихая улочка. Там поговорим.

Ты кто?

Разговор с собой во сне — не безумие, скорее данность.

…я тот, кто готов отдать долг потерянного времени.

И сознание вернулось резко, будто Тельму вытолкнули пинком. Она вскочила, стряхивая с себя клочья пены. Она задыхалась. И легкие горели. И глаза жгло, а кожа покраснела, сморщилась на пальцах.

Сон?

Или… смех за спиной был ответом.

Ну конечно… идеальная защита. Почти идеальная. И быть может, все эти щиты и сканеры способны остановить человека, но тот, кто назначил встречу, человеком не был.

И что оставалось Тельме?

Решать.

Четверть до полуночи? Времени еще много. Хватит на то, чтобы поесть и поспать. А там, глядишь, она и поймет, как ей быть.

Выходить — безумие.

Остаться в отеле… он не вернется. Не станет зазывать ее вновь. Он просто вычеркнет Тельму из жизни, как сделал это раньше. И данному обстоятельству можно будет лишь порадоваться. Так что и думать нечего. Отсидеться. Дождаться звонка… или не ждать, а… и вообще, какое ей, если разобраться, дело до чужих игр? Когда именно они перестали быть чужими?

Тельма забралась на кровать.

Она поспит.

Просто поспит.

И если повезет, то сон ее будет лишен снов.

В Управлении Мэйнфорда ждали, и отнюдь не с цветами. Начальник, человек в сущности миролюбивый, добравшийся до должности своей отчасти благодаря связям супруги, отчасти благодаря дипломатическому своему чутью, позволявшему точно понять, что и как следует говорить, лично перехватил Мэйнфорда в коридоре.

И выглядел при том виноватым.

— Тебя отстранили, — напомнил он громко, и Мэйнфорд склонил голову, смиренно принимая сей очевидный факт. — Идем.

В кабинете начальника висели фотографии.

Не жены. Не детей.

Сенаторов.

Трех бывших Канцлеров, которых начальнику удалось пережить. Промышленников. Магнатов. И одного актера. Естественно, все люди были сняты не сами по себе, но рядом с шефом, что знаменовало некую степень приближенности его, простого эмигранта, к вершинам Нью-Арка. Это было бы смешным, но все в Управлении знали, сколь серьезно относится шеф к своей коллекции.

— Садись, — он указал Мэйнфорду на стул. Дверь прикрыл самолично. И завесу поверху накинул. Плотную такую завесу. А многие неосмотрительно забывали, что этот забавный угодливый человек некогда числился знатным малефиком. — Садись и рассказывай, в какое дерьмо вляпался.

— Я…

— Ты. И я с тобой, — он вытащил из кармана батистовый платочек, которым промокнул лоб. — Бездна тебя задери, Мэйнфорд! Сколько раз я уже тебя отмазывал?!

Риторический вопрос.

Много.

— И я, конечно, не рассчитывал на благодарность… какая благодарность… вы все тут полагаете, что я — бесполезная тварь, только и способная, что сенаторским кланяться. Но нет, никто и не пытается понять, что мы от этих сенаторских зависим… что вот любой из них, — пальчик с аккуратным маникюром ткнул в сторону снимков, — полагает, будто стоит над законом. Будто все наше Управление со мною во главе существует единственно для удовлетворения их нужд…