Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 77 – Екатерина Насута

Емелька позволил ей уйти, потому как не ведал, сумеет ли остановить и как сие сделать. Он так и остался на полигоне, со свечой, которая горела ровно и ярко. Емелька закрыл глаза и протянул к огню руку…

Минул день.

И другой.

И третий. И далее, один за другим, одинаковые, что бусины на хорошем ожерелье.

Обыкновенные были.

С Милославою учили мы земли царства Росского.

Воеводства.

Города.

Поля и веси. Я и Барсуки свои на карте сыскала, подивившись, до чего крохотные оне. Нет, разумею все про масштабу и прочее, а все одно крохотные…

…с Люцианой зелья варили в новой лаборатории, каковая была побольше прежней, да при том пустовата. Сама Люциана сделалася молчаливой, а меня не замечала.

Архип Полуэктович нас по полосе гонял, правда, ныне завсегда с нами бегал, не доверяючи. А когда про огонь спросили, велел забыть все, как сон дурной.

Ага.

Забудешь тут.

…Марьяна Ивановна про увечья всякие сказывала и про то, что с ними делать.

Шла наука своим чередом.

Так и добралась до Березового дня, каковой есть праздник не праздник, а девичьей душе отдохновение. Уж не знаю, как в столицах, а в Барсуках кажная девка дня этого ждала. Когда еще позволено спросить будет Божиню о судьбе своей девичьей?

Нет, была зима.

И Святки.

И гадания, но не те… на Березовый день, в народе прозванный Бабьим, гадания самые верные. Да и не только в них дело. Помнится, сказывала бабка, что слово женское этим днем особую силу обретает.

Чего пожелает, правда, если от сердца чистого, то и сбудется.

А коль проклянет кого, тоже в сердцах, тому и не видать от Божини удачи.

В Барсуках загодя девки готовилися.

Ветки ломали, кто березу, кто иву, и осину случалось – бабьи все дерева, у кажной – свое, тайное, от матери доставшееся с именем. И вязанки веток, с просьбою взятые, кровью оплаченные, украшали что лентами, что бусами. Пряниками, случалось, махонькими. И кажная вязанку берегла пуще глаза.

Оно и верно.

Вязанки эти прикапывали у забора, а порой – и у порога, через который охота было законною женкою переступить.

Шептали просьбы.

Порой и снисходила Божиня. Прорастал тогда в заветном месте куст ивовый аль березовый, и сказывали, что не было верней приметы, что будет брак сей счастливым, многочадным и богатым. Бабка и та повторяла, что коль случалось такому, то ни родители, ни кто иной не смел препятствиев чинить.

На памяти моей еще ни один куст не пророс. Зато случалися промеж девками сварки, как в позатым годе. Всем-то охота замуж за богатого да пригожего, а таких женихов немного… вот и пошли лаяться, а там и за косы схватилися. Драли друг другу… Марьяшка после той ночи три дня из дому не выходила, нос битый прячучи. А соперница ейная и того дольше – все лицо ей расцарапали. Мне-то тогда еще смешно стало: оно ж как благословения Божининого испрошать, когда на сердце гнев и обида?

Вспомнилися девки.

И Барсуки.

И тяжко на сердце стало… к бабке бы наведаться, да опосля того моего письмеца вовсе меж нами разлад вышел. Она свое прислала, гневное, обозвала меня девкою глупой, которая сама своего счастия не ведает, а берется старших учить.

Велела прощения просить.

А как просить, когда чую, что я правая, а не она?

И еще запретила мне про Арея и думать. Мол, есть у меня жених, перед которым я слово свое сама дала, и нечего иного искать, хватит ее перед людями позорить.