Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 122 – Екатерина Насута

Про шары огненные, каковые тварюка есть, что мыша крупу.

Про… про плеть, но с нею у меня никогда не ладилося. Силушки-то довольно Божиня отмерила, а вот умением я обделенная. Силилася-силилася, да ничегошеньки на том практикуме и не высилила… а если… не, дурная мысля, не иначей, как со страху в голову вбилася.

Зудит.

Гудит.

Мухою надоедливою осенней.

Сила… она ж сила и есть… как молот кузнечный. Небось при умении им и подкову сотворить можно, и цветок железный. А шваркни молотом по голове, и всяк загудит… и ежели я… как учили…

…я закрыла глаза.

Так-то оно спокойней, ежель не видеть тварюку, которая ухмыляется, дескать, скоро свидимся, Зослава. И обниму тебя так, что косточки сахарные захрустят.

Нет уж.

Сила… с медитациями у меня по-прежнему не ладилося. И в классе учебной не спешили раскрыться внутренние потенциалы и возможности. Но ныне – вот и вправду переполохалася я знатно – почуяла вдруг силу свою.

Огненным комом.

И ветром.

И землею сразу, ветром тем иссушенною…

Была она сила, что колодец бездонный. Ведрами черпай, кадками – а все одно не вычерпаешь, не высушишь. И я потянулася к ней.

Выпустила.

Выплеснула в оскаленную харю тварюки вихрем огненным, бурей ледяною. Как оно выходило все и разом – сама не поняла, да только вышло.

И загудело пламя, вцепилось в шерсть… может, конечне, саму силу тварюка и пила, но от огня шарахнулася. А он, вцепившись в шкуру, пополз вьюнком рыжим. Запахло паленой шерстью, травами и зельями, будто бы вновь загорелася лаборатория.

— Зослава…

А земля вдруг закрутилась-завертелась. И небо покачнулося, точно вот-вот рухнет и аккурат на мою дурную голову… солнце выглянуло.

Нас же не хватилися.

Позабыли?

Или не сподобилися отыскать… скорей бы сподобилися, а то ж и вправду… косточки белые, сахарные. И с бабкой так и не замирилася. Надо будет показаться в доме, который навроде и мой, а все одно чужой, потому как мой истинный в Барсуках остался. Эти ж палаты – дареные, а что жаловано царскою рученькою, то и разжалованным быть может.

— Зослава… остановись, – голос Евтигнеев доносился по-за бурю огненную.

А хорошо горит.

Вот бы все полыхнуло… камни эти… да так, чтоб потекли слезами гранитными, хотя ж люди кажуть, что камень неспособен плакать. Огня мало.

Мало.

Не хватит на тварюку, вона, катается, сбивает пламя, а не собьет. Цепкое оно у меня.

Голодное, что волк по зиме.

— Зослава, остановись!

Зачем?

Солнце вон горит. Пылает. А я чем хуже?

Солнце – это звезда, так Мирослава сказала. Но каждому ведомо, что Солнце – это свет в Божинином оконце. Сидит она, прядет пряжу из сотен жизней, а потому свечей палит много: надо ж разглядеть, кому и чего дать.

Каждому по заслугам.

— Зослава… – голос отвлекал от мыслей премудрых. Вот же, кажная мне по нраву ныне была. И сама себе дивилась, до чего разумна, до чего прозорлива сделалась… а всего-то год отучилася.

Что ж после будет?

— …извини, но…

И солнце, то ли звезда, то ли хоромы Божинины с нею разом, рухнули да прямо мне на темечко. Отчего стало темно и спокойно.

Последнее, что помню, – скулящую тварь, которая, на брюхе распластавшися, ползла к нам.

Ксения Микитична маялась.

Она не могла б сказать, что не так… то сердце прихватит, запнется, то вдруг будто бы воздуха не станет. И кричит тогда она девкам, чтоб отворяли окна. А оне, дуры, только суетятся, квохчут, что куры… и оттого голова болью наливается тугою.