Онлайн книга «Внучка берендеева. Второй семестр»
|
…медведя. Он знал, как поведет себя зверь. И не только знал, но и сумел подчинить себе слабый звериный разум. Ярость? Она погасла. Голод? Его легко было забрать… …барыня ты моя… — Вот, погляди… а ты говорил, не сумеет, – голос Рябого доносился словно бы издалека. – Ишь, как пляшут… …барыня ты моя… Евстигней тихонечко напевал, покачиваясь со стороны в сторону. И тварь с той стороны щита тоже покачивалась. Она наклонилась, приоткрыла пасть, и из нее стекали нити слюны. Глаз потемнел. А шкура светилась… — …сударыня ты моя… — Евстигней, – я схватилась за недошитое плечо и тряхнула. – Очнись. Может, душа и выскочит из тела со страху, зато тело это останется под щитом. А то ж, чую, станется с Евстигнея выйти сплясать с тварюкою. Он скривился. — З-зося… — Я. – Пальцы с плеча убрала. – Извини, но… — Я уснул? — Уснул. — Помню, с тобой говорил, повернулся, а потом… — Я видела, – не стану притворяться, потому как не умею. — Что? — Скоморох и… и раньше, еще в общежитии… ты… Евстигней вцепился в волосы и дернул, зло так, будто выдрать желал. — Надави на рану, – попросил. – Когда больно, я в сознании. А то что-то неправильное происходит. Значит, видела… многое? — Того человека… и медведя… я видела скоморох на ярмароке… там по веревке девка гуляла. И еще мужик огонь глотал. А еще один с парнями на спор боролся… кто кого… кто переборет, тому золотой… а еще… – Я замолчала. Те, ярморочные скоморохи, плясали. Пели. И смеялись. И я смеялася, и прочие. И деньгу кидали, медь мелкую, а все кидали… а старик, навроде того, который песни пел, собирал и кланялся. Со стариком две собачки ходили на задних лапах и тоже кланялися. И это тож развеселым мнилося… …сколько там было взаправдошнего веселья? — Все обман. – Евстигней сам сунул палец в рану и пошевелил. От же, только-только я кровь унять сумела, а он вновь расковырял. – Я… поймали… может, оно и к счастью. Я тогда мало что понимал. Даже не знал, сколько мне лет было. Куда шел… как… зачем… наверное, если бы не наткнулись они, я бы зиму не пережил. Или было бы хуже. Тварь заворчала и подалась вперед. Нависла над щитом. Тронула его когтистою лапой, будто проверяя, по-прежнему ли прочен. Стоит щит. И простоит хоть до утра… только чую я себя под щитом этакою мышою, которую горшком прикрыли, а она, сущеглупая, думает, будто бы от кота спаслася. — Куда уж хуже. — Поверь, Зося, всегда есть куда хуже. – Евстигней плечом повел. – Потом мне уже объяснили, что дар мой меня спас… латентный… спящий то бишь. Но и спящим я им воспользоваться сумел. Когда уходил, следы убрал… меня и не нашли. — Кто? — Да… думаю, было кому. Вспомнить бы. – Он сдавил голову руками. – Только как начинаю, голова раскалывается… я и сам пытался. И целитель наш… и жрец тоже… потом сказали, что само вернется, когда придет срок. А если не вернется, то мне с того радоваться надо. Стало быть, воспоминания эти до того тяжелые, что я их сам помнить не желаю. Это как? Он же ж хочет вспомнить, сам сказал, что маялся, да ничего не вышло. — А может, и заперли их словом… не знаю… тогда я не думал почти о прошлом. Есть хотел. А Рябой худо-бедно, но кормил. Сволочью был изрядной, но своих берег, как умел… его в одной деревеньке на нож подняли, тогда Крикса ходить главным стал. Он вроде и не жестокий, а дурной… такого вокруг пальца обвести – раз плюнуть. Вот и проиграл все, что было. Сели даже не на репу, на крапиву, которую сами драли… тогда-то и подписался меня на бои выставить. На травлю медвежью… мол, устою… станцую… а зверь матерым был, но не старым. И разозлили его крепко… а я сам ослабел с голодухи. Вот и не вышло… то есть сперва-то вышло, а уже потом он сорвался и меня подмял. Помню, еще подумал, обидно помереть, так ничего и не поняв. |