Книга Ведьмы.Ру 3, страница 164 – Екатерина Насута

Наум Егорович хмыкнул.

— Мне случалось всякого повидать. Так что погляжу.

Пальцы у неё были полупрозрачными.

— Не холодно ли тебе? — усмехнулись алые губы.

— Ещё добавь «красна девица»… — буркнул Наум Егорович и спохватился. Кто её, нечисть, знает. Ещё обидится.

Но нет.

Рассмеялась весело так.

— Не добавлю. Это у меня дядюшка любит с девицами играться. Тот ещё затейник. Но сила моя такова, что живым подле тяжко. Особенно, когда сердце пустое. Пустое сердце легко заморозить. Когда огня нет или еле теплится.

— А в моём, стало быть, есть?

Идти босиком по снегу — так себе затея. Главное, что снег вполне себе натуральный такой. Вон, похрустывает, ломаясь, корочка наста. И сам снежок скрипит, стонет, щетинится морозными иглами. Но в то же время и терпимо.

— Есть. Сам-то знаешь… супругу любишь?

— Люблю.

— И она тебя, — серьёзно ответила Калина Врановна. — Вот тебе и огонь. Дети опять же. Ты их любишь. И они тебе отвечают. Вот ещё огонь. Родители твои. Братья и сёстры, коль есть. Другая родня. Служба твоя. И дружба. Жизнь опять же любишь такую, какая выпала, хоть и не всегда проста.

Дверь появляется из-под крыла вьюги. И стоит коснуться и отворяется она. А вьюга слегка утихает. Они снова оказываются за порогом.

— Человек не сам по себе существует. Он к миру многими нитями привязан. Оборви одну и ничего-то не изменится. А если десять? Или сто? И связь ослабнет, а сердце опустеет.

Женька держался рядом.

Коридор…

Такой, как прежде. Или нет? Сперва даже показалось, что двоится в глазах, расплывается. Но нет, это два коридора, один будто нарисованный в воздухе, другой — настоящий. И обе картинки вроде бы одно, но как-то существуют по отдельности.

— А мир, человек, пустоты не терпит. И люди тоже. Вот и спешат её заполнить, правда, обычно, хватают, что придётся. Кто пить начинает, кто дурить. А кто и зло творить.

Звучало… ну как на каком-нибудь тренинге о выборе пути или прокачке кармы. Хотя, когда тебе эти банальности говорит существо, которое человеком по сути своей не является, то и воспринимаешь их всё-таки иначе.

— Да и много тварей найдётся, которые рады будут пустоту собой заполнить. Верно, братец?

— Верно, — откликнулся Женек. — Это ты нас на границе держишь?

— На ней.

— А что за граница? — Наум Егорович крутил головой. В одном коридоре охранники-санитары суетятся, тащат какие-то коробки и коробищи. Свитки проводов. Вон тот, здоровый, пыхтит и волочёт круглый прибор, который даже в руках его продолжает подмигивать огоньками.

А во втором стоит девушка. Худенькая такая, глазастенькая и с волосами короткими, которые торчат, что пёрышки у мокрого воробья. И сама-то она на воробья похожа.

За ней — паренек с реденькими усиками.

И ещё одна девушка.

И…

— Долго я спала, — произнесла Калина Врановна. — Если люди про меня позабыли. И про род мой. Неужто и вправду, воин, ничего-то про Ягинью не слыхал?

— Ну… про Ягу слыхал. Баба-Яга, костяная нога… избушка у неё ещё. На курьих лапах. Стоит, ворочается. К лесу задом, ко мне передом. Как-то вот так. Извини, если что, не хотел обидеть.

Смех её становится звонким.

А вот мертвецов — Наум Егорович как-то сразу понял, что и девчонка эта, и парнишка, и остальные мертвы — прибывало. Какой-то бритоголовый мрачный тип, которому скорее в охране место, встал поперёк коридора. И прижалась к нему пухленькая женщина в белом лабораторном халате. У стены топтался охранник, с виду такой, среднестатистический обыкновенный мужичок, который, кажется, вовсе не понимал, где находится.