Книга Ведьмин рассвет, страница 55 – Екатерина Насута

— Через раз.

— …наблюдать за работой конкурсанток можно будет…

— А что это такое? – все же поинтересовалась я. – Похоже на… не знаю, на что.

— Ткацкий станок.

— Да?

— Это семейный, - Стужа нежно погладила. – Меня бабушка научила… он делает… в общем, увидишь. Тут проще показать, чем объяснить. Слушай, он еще долго говорить будет?

К счастью, княжич тоже, похоже, устал от речи, и потому быстренько пожелал нам удачи, напоследок сказав, что времени у нас – четыре часа, а если кому-то нужно больше, то стоило подавать предварительную заявку…

Ничего интересного.

Прозвенел гонг. И девицы бросились к мольбертам. А я вспомнила, что благородные особы писать акварели с детства учатся. И играть. И чему только не учатся благородные особы. Впору посочувствовать.

Я посмотрела на холст.

Белый.

И краска, которую я выдавила на палитру, тоже белая. Не совсем, чтобы жидкая, но кистью цепляется легко. Я сделала мазок. Белым по белому…

Второй.

Третий.

Так, а если краску сразу на холст выдавить? Оно быстрее получится. И размазывать ровно. Ровно размазать я ведь могу? Могу.

Я даже, признаться, несколько увлеклась. Было в этом действии нечто весьма расслабляющее. Мажешь себе и мажешь.

Рядом зазвенела струна.

И еще одна.

Вторая… музыка донельзя странная. Какая-то ломаная, рваная, и бьет по нервам, раздражает, но в то же время мне не хочется, чтобы она прекращалась.

Я оторвала взгляд от холста. Так и есть, звенело то странное сооружение, рядом с которым застыла Стужа. Она выпрямилась, даже выгнулась, запрокинув голову, и стала видна тонкая хрупкая шея с синим узором сосудов, что проступили под кожей. Острый подбородок. Провалившиеся щеки. Глаза закрыты, а пальцы шевелятся. Быстро-быстро. И повинуясь им, по натянутым струнам скользят челноки. И вправду, как лодочки, туда и сюда. Туда и… и нити одинаковы, белые. Зачем тогда столько челноков? И как не путаются они?

Стужа ощутила мой взгляд и повернулась. Движение это далось ей нелегко. На лбу у Стужи проступили бисеринки пота, губы задрожали. Но она кивнула мне.

А музыка… музыка становилась все более целостной.

Звуки складывались и рассыпались. Или нет. Они будто искали друг друга, чтобы соединиться друг с другом, склеиться намертво. И тогда на белоснежной ткани полотна проступали цвета.

Смутные.

Я моргнула и отвернулась. Да уж. Показать и вправду проще. Но мне надо о своем творении думать. Я мазнула кистью в уголке и, не удержавшись, потрогала холст, который из белого стал сероватым. Мажется. И краска тепля такая.

Что там дальше?

Силу?

Тогда лучше вот… я пока ведьма неопытная, так что придется вымазать руки. Я растопырила пальцы и коснулась холста. И левой рукой тоже.

Вдох.

И… эмоционально значимое, стало быть. И что им, эмоционально значимого показать-то? Поляну, на которой умирала темная ведьма? Или ту пыльную сокровищницу, которая есть под корнями дуба? Или черноту на руках Святы? Страх за нее?

А может, кладбище. Я ведь только вчера там была, помню все распрекрасно. И память эта, подстегиваемая силой, рвется. Но я удерживаю.

Будь это для меня одной, я бы…

Нет.

Это личное. Слишком личное. Перед внутренним взором мелькали лица. Дядя… почему-то не такой, не страшный совсем, а мальчишка вихрастый, который того же возраста, что и Мор с Гором, только надломленный и злой. Он хотел бы быть иным, но не знал, как.