Книга Измена. Холод откровения, страница 79 – Нина Авсинова

— Привет, девчонки, — говорю я, садясь и сразу подзывая официанта. — Что-нибудь поедите? Я угощаю.

— Мы уже заказали, — говорит Маша. Коротко. Без улыбки.

Ладно. Начнём без раскачки.

Официант приносит мне эспрессо. Я обхватываю чашку двумя руками, смотрю на дочерей. Они похожи на мать в этот момент — та же закрытость, то же чуть поджатое выражение, когда ждут, что я сейчас скажу что-то, что им не понравится.

— Я хотел поговорить про Марину, — начинаю я.

Они переглядываются. Быстро, почти незаметно.

— Ситуация несправедливая. — Я кладу ладони на стол, смотрю на них прямо. — Она получила восемьдесят пять процентов. Восемьдесят пять, девочки. Я строил этот бизнес пятнадцать лет. Сам. Своими руками.

Маша смотрит в свою чашку.

— Пап...

— Я не прошу её отдать всё, — продолжаю я быстрее. — Я понимаю, что решение суда есть решение суда. Но вы же с ней общаетесь. Вы же видитесь. Она к вам хорошо относится, и вы к ней. Нельзя ли просто... поговорить с ней? По-человечески? Объяснить, что пятнадцать процентов — это несправедливо. Что можно было бы договориться. Куда ей столько?

Тишина.

Официантка ставит перед Сашей какой-то салат. Та смотрит на тарелку, не притрагивается.

— Пап, — говорит она наконец, и в голосе у неё что-то такое, от чего мне становится неудобно ещё до того, как она продолжает. — Мне тебя жалко. Правда. Это искренне. Ты мой отец, и мне больно видеть, как всё так вышло.

Я чуть расслабляю плечи.

— Вот именно. Поэтому я и прошу...

— Но ты сам виноват, — говорит она просто.

Пауза.

— Что?

— Ты сам виноват, — повторяет Саша, и голос у неё не злой — он ровный, как у человека, который долго думал над тем, что хочет сказать, и теперь говорит это без лишних эмоций. — Если ты разлюбил Марину — надо было прийти и сказать ей об этом. По-человечески. Сесть, поговорить. «Марина, я думаю, что мы прошли какой-то путь, но теперь нам лучше расстаться». И разойтись. По-хорошему.

— Очень просто говоришь, — начинаю я.

— А ты сделал наоборот, — продолжает она, не повышая голоса. — Ты изменял ей. Нагло, не скрываясь особо — снимал квартиру этой девушке, деньги ей давал, всё это тянулось год. А потом, когда всё вскрылось, сказал ей, что изменял не только с ней. Что вообще изменял всегда. И при этом был уверен, что она никуда не денется. Что проглотит и останется.

— Я содержал её, — говорю я, и сам слышу, как это звучит.

— Ты её предал, — говорит Маша тихо. Это первое, что она произносит с того момента, как начался этот разговор. — И ты так это сделал, пап, что у неё не осталось никакого другого варианта, кроме как бороться за себя. Если бы ты сказал ей правду — может, она согласилась бы расстаться нормально. По-человечески. Без суда, без этих документов, без всего.

— Ты не знаешь, что она бы сделала, — говорю я резче, чем хотел бы.

— Нет, не знаю, — соглашается Маша. — Но ты ей этого шанса не дал.

Я смотрю на них обеих. Саша наконец берёт вилку, но только держит её в руке, не ест. Маша сидит прямо, руки на столе.

Они такие же, как она. Та же выправка. Та же способность говорить неудобные вещи спокойно, без крика, что как-то особенно выматывает.

— Пап, — говорит Саша, и в голосе появляется что-то мягче. — Женщину надо уважать. Это не высокая планка. Это просто базовый минимум. Ну и, конечно, женщину не надо злить. Это жизненный принцип. А ты его не выдержал. И вот теперь такая ситуация.