Книга Предатель. Я выбираю себя, страница 55 – Ирина Манаева

По залу прокатывается тихий гул. Мама рядом со мной судорожно выдыхает и закрывает лицо руками.

— ...Путем частичного сложения наказаний, окончательно назначить Привалову Л.А. наказание в виде восемнадцати лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.

Восемнадцать лет.

— Также суд постановил удовлетворить гражданский иск потерпевших в полном объеме, взыскать с подсудимого компенсацию морального вреда и обратить взыскание на всё личное имущество Привалова...

— Будь ты проклята, Женя! - вдруг дико, срывая голос, орёт Лев, бросаясь на бронированное стекло. Конвойные тут же дергаются к нему, заламывая руки назад. - Вы обе сдохнете! Это мои деньги! Моя компания!

Он бьётся в руках конвоя, пока на него надевают наручники, чтобы увести. Жалкое, уродливое зрелище. Я смотрю на него абсолютно спокойно. Внутри нет ни боли, ни триумфа. Только глухая, звенящая пустота, которая наконец-то начинает заполняться чистым воздухом.

— Идём, Женя, - мягко касается моего плеча Гриша. - Здесь больше не на что смотреть.

Мы выходим на улицу. Я делаю глубокий вдох. Ветер холодит щеки, но мне тепло. Достаю телефон и открываю экран блокировки, с которого на меня смотрит пухлый, улыбающийся младенец. Моя маленькая химера. Моя кровная связь с сестрой, ради которой стоило пройти весь этот ад.

Убийца Киры отправится в колонию строгого режима на долгие восемнадцать лет. А я еду домой к своему ребенку жить дальше.

Три месяца спустя

Ветер тихо шелестит в кронах старых берёз, играя солнечными зайчиками на гладком чёрном граните. Опускаюсь на корточки перед памятником и осторожно кладу на плиту букет белых пионов - её любимых.

С фотографии на меня смотрит Кира: улыбающаяся, дерзкая, живая и навсегда молодая.

— Привет, сестрёнка, - говорю вполголоса, и горло сжимает спазм, но слёз больше нет, я выплакала их все. - Пришла просить прощения и рассказать, как мы тут без тебя.

Провожу пальцами по холодному камню, собираясь с мыслями.

— Прости, - в носу свербит, и я сцепляю зубы, пытаясь побороть боль и стыд.

— У нас всё хорошо, правда. Лев сидит. Ему дали восемнадцать лет, но это никогда тебя не вернёт. Я сделала всё, чтобы он не вышел по УДО. Фирма отца работает, Виктор Петрович оказался мировым мужиком, мы даже расширили штат. Но главное… главное не это.

Оборачиваюсь назад. Там, на аллее, метрах в двадцати от нас, стоит коляска. Возле нее переминается с ноги на ногу мужчина, бережно поправляя сползший плед.

— Твоему племяннику скоро исполнится восемь месяцев, - голос дрожит, но я заставляю себя улыбнуться. - Он растет богатырём. У него твои глаза, Кира. Такие же внимательные и с хитринкой. Прости меня. Прости, что я была слепой идиоткой. Прости, что не видела правды, пока не стало слишком поздно. Я расскажу сыну, какая у него была невероятная тётя.

Ветер вдруг стихает, и на секунду мне кажется, что Кира с фотографии улыбается чуть теплее. Я знаю, что она меня прощает. Я чувствую это каждой клеточкой тела.

Поднимаюсь, отряхиваю колени и направляюсь по аллее к тем двоим, которые теперь составляют смысл моей жизни. Гриша, заметив, идёт навстречу. Как только ровняешься, одной рукой он катит коляску, а другой обнимает меня за плечи, притягивая к себе, и целует в висок.