Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 11 – Tommy Glub

Я выдерживаю его взгляд.

— Я не знаю всех деталей, не слышала сама это. Только то, что Маша рассказала мне, когда я нашла ее у фонтана.

— И что она рассказала?

Я делаю глубокий вдох. Мне не хочется повторять эти слова. Но он должен знать.

— Маша убежала от няни, потому что та сказала ей… — я запинаюсь, подбирая формулировку. — Что раз ее мама умерла, ей нужно быть поспокойнее. Повежливее. Потому что ее теперь некому жалеть.

Пауза.

Я вижу, как меняется его лицо. Как что-то мелькает в серых глазах — что-то темное, болезненное. На долю секунды маска трескается, и за ней оказывается живой человек. Человек, который потерял кого-то очень важного.

А потом маска возвращается на место.

Но руки — руки все еще сжаты в кулаки.

— Понятно, — произносит он наконец. Голос ровный, но я слышу, каких усилий ему это стоит. — Спасибо, что рассказали.

— Вам не за что меня благодарить.

— Есть за что, — он откидывается назад в кресле и проводит ладонью по лицу. Жест усталый, почти беззащитный. — Вы просидели с моей дочерью сорок минут. Успокоили ее. Не прошли мимо.

Он лезет во внутренний карман пиджака, и я вдруг понимаю, что он собирается сделать.

— Сколько я вам должен?

Ну разумеется.

Я качаю головой.

— Ничего.

Он замирает с бумажником в руке.

— Простите?

— Вы мне ничего не должны, — повторяю спокойно. — Я помогала не из-за денег.

— Тогда почему?

Я пожимаю плечами.

— Потому что увидела потерявшегося ребенка. Маленькую испуганную девочку, которая сидела одна и плакала. Мимо шли десятки людей, и никто не остановился.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Так, будто видит впервые.

Наверное, так и есть. Сперва он увидел неуклюжую девицу, которая не вписывается в его картину мира, где даже няни должны выглядеть с обложки. А сейчас…

Видимо, наконец, заметил во мне что-то еще.

— Знаете, — произносит он медленно, — вы только что вдребезги разбили мое первоначальное впечатление.

Я приподнимаю бровь.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, — он чуть кривит губы в подобии улыбки. — Первоначальное впечатление было ошибочным. Я судил по… — он делает неопределенный жест, — по внешним признакам. А нужно было обратить внимание на профессионализм…

Это что, извинение? От Ермакова? От человека, который десять минут назад смотрел на меня как на пустое место?

Я молчу, не зная, что ответить.

— Моя жена, — он вдруг говорит это слово, и я вижу, как оно дается ему с трудом, — умерла два года назад. Маша… тяжело это переживает. Мы оба тяжело переживаем. Но она — ребенок. Ей сложнее.

Я киваю.

— Я понимаю.

— Нет, — он качает головой. — Вряд ли вы понимаете. Но это и не нужно. Нужно только одно: чтобы рядом с моей дочерью был человек, который не будет использовать ее боль как инструмент. — Его взгляд становится острым. — Вы справитесь?

Это не вопрос. Это вызов.

Я выдерживаю его взгляд.

— Справлюсь.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Потом он кивает — коротко, решительно — и поднимается.

— Завтра в два часа дня буду вас ждать. Обычно работа няни начинается после школы Маши. Или с восьми утра в выходные. Андрей пришлет все ваши обязанности. И прочтите договор, если что-то не устроит, обсудим.

— Хорошо, — я тоже встаю.

Он фыркает.

— Да уж. — Он делает паузу и добавляет: — Валентина Сергеевна не получит рекомендаций. Вы правы. Человек, способный сказать такое ребенку, не должен работать с детьми.