Книга Турецкая (не)сказка для русской Золушки, страница 31 – Иман Кальби

Удар, ушат воды, резь…

Застываю, молча смотря на то, как осколки разлетаются по мраморному полу и царапают открытые участки тела, впиваясь там, где тонкая ткань его облегает.

— Немедленно убери здесь все! — кричит, уже визжа, входя в полнейший неадекват Айгерим, — или тебя тоже уволю!

На каком-то странном, внутреннем автомате я даже в моменте наклоняюсь — скорее, чтобы отряхнуть стекла с подола, но… в этот момент меня перехватывают чьи-то крепкие руки и буквльно отрывают от земли и вытаскивают из груды осколков.

— Что тут происходит⁈ — раздается грозный голос прямо над ухом.

Все так быстро на самом деле — и так медленно в моем внутреннем восприятии…

Еще мгновение — и наши взгляды встречаются. Меня держит Кемаль. Его челюсть сжата,

Он внимательно меня осматривает. Видит тонкий порез на щеке, который я чувствую зудящим шипением, морщится.

— Быстро ко мне в кабинет доктора. Здесь все убрать и оставить так, как есть. Всем, кто стал свидетелем позора в лобби, комплимент от отеля на их выбор. Вплоть до оплаты ночи проживания!

— Ты что? — намного тише произносит Айгерим, — как…

— Замолчи! Я сказал свое слово!

Не отпуская меня на пол, двигается к лифту.

И только когда оказываемся внутри, обращается.

— Ноги не ранены? Стоять можешь?

Я осторожно киваю…

А после этого мы в унисон опускаем глаза на мои ноги.

Они чуть виднеются из приподнятой юбки.

И кровоточат в паре мест. Колготки безнадежно порваны. Мелкие стекла все еще в коже…

— Пепелина… Это ведь уже другая сказка, — произносит он сипло, — ты у нас стала вдруг Русалочкой?

Обида в легких пузырится. Или это напряжение… Или растерянность…

Я глубоко и часто дышу, когда он заносит меня в кабинет. Чувства настолько расшатаны, что его запах, вторгающийся слишком тесной близостью, уже как фон, как неизбежность.

Кемаль осторожно кладет меня на диван. Бесцеремонно задирает платье, что я тут же пытаюсь предотвратить, но и сам останавливается в районе коленок. Это только для того, чтобы открыть фронт работ с порезами.

Смотрит на ноги с отнюдь не редкими порезами. Хмурится. Переводит глаза на лицо.

Не дожидаясь врача, подходит к столу, вытаскивает салфетку, макает ее в дезинфектор и наклоняется, осторожно прикладывая к щеке. Я шиплю, он непроизвольно дует, но потом сам же себя осекает.

Неправильная сцена. И вообще… Ненавижу его.

Тяжелый вдох. Садится рядом, когда я перехватываю салфетку, чтобы минимизировать наш контакт.

— Я просто спрятал тебя от лишних глаз и поставил заниматься цветочками, Мария. И что ты учинила? Можно ли было быть заметнее в этом отеле после случившегося в лобби? — на его губах чуть считываемая улыбка.

Ее нет, на самом деле, просто отчего-то я слишком хорошо понимаю мимику этого противного Кемаля.

Слава Богу, наш зрительный контакт прерывается тем, что в дверь стучат.

Доктор.

Работает быстро и выверенно. У него какая-то магическая пшикалка, которая тут же и обезболивает, и останавливает кровь. Он аккуратно достает все осколки, обрабатывает порезы и оставляет мазь, которой мне следует помазать пораженные участки пару дней.

Но стоит ему так же оперативно ретироваться, о спасительном присутствии между нами приходится забыть. Мы снова один на один… И он снова смотрит на меня этим своим черным турецким взглядом… Вот кто их учит так смотреть? Душу выворачивают…