Книга Ритм твоего сердца, страница 121 – Элен Боннет

Сигаретный дым, подхваченный ночным ветром, постепенно рассеивается в воздухе, но успевает попасть в глаза – и в них появляется жжение. Усмехаюсь и даже радуюсь, что еще способен хоть на что-то реагировать. Значит, есть шанс подняться и собрать себя по кусочкам.

Я был готов к смерти матери, но это оказалось очень болезненно. Пытаюсь принять утрату. Только осознание, что я мог подарить ей жизнь и не сделал этого, убивает сильнее. Внутренний голос, засевший в голове, набатом твердит о вине. Он заглушает все остальное, и порой кажется, что я схожу с ума.

Прикрываю веки и откидываюсь спиной на стену. Хотя можно было и не закрывать глаза: в комнате и без того темно, лишь свет от камина тусклыми всполохами не дает тьме окончательно поглотить меня. В последнее время мне хорошо в ней, будто я пропадаю из реальности и исчезаю с радаров земли. После интервью, которое меня вынудили дать везде сующим носы газетенкам после похорон мамы, я до трясучки не хочу видеть людей. Жалость в их глазах как кислота прожигает насквозь, и от нее не отмыться. Они своим присутствием запятнали тот день, не дали спокойно попрощаться.

Сколько уже не выхожу на улицу? Неделю, две? Не знаю. Да и не хочется, если честно. Майкл заходит каждый день в одно и то же время, проверяет запасы еды – точнее то, что ее количество практически не меняется, в отличие от алкоголя. Но он все равно тащит что-то новое. А после садится рядом, и мы молчим.

Хлопок входной двери привлекает внимание. Только я вспомнил про друга – и он появился. Хмыкаю и жду, когда Майкл, как обычно, сперва пройдет на кухню, заглянет в холодильник – само собой, до меня донесется его недовольное ворчание, – а уже после подойдет ко мне. Отсчитываю минуты до встречи с ним, и он не заставляет себя ждать. Как всегда, по одному и тому же маршруту. Шуршат пакеты, а после хлопает дверь холодильника.

– Привет, еда знаешь где. – Майкл опускается рядом на пол и забирает из моих рук полупустую бутылку виски. – Алкоголь не принес, понадобится – спустишься сам.

Поворачиваюсь, открываю веки, и даже неяркий свет, доносящийся с кухни, немного слепит – приходится щуриться.

– Можешь не смотреть так на меня, – продолжает он, уловив возмущение в моем взгляде. – Хватит жалеть себя!

Встает с пола и принимается перекладывать вещи.

– Ты что делаешь? – осипшим от долгого молчания голосом спрашиваю я и привлекаю внимание Майкла.

– Ты по сторонам давно смотрел? Тут хуже, чем в притоне. Завтра утром придут из клининговой компании. – Он видит, что я хочу что-то сказать, но не дает мне этого сделать, поднимает руку в останавливающем жесте и продолжает: – Возражения не принимаю. Можешь не выходить из своей комнаты, я останусь и прослежу, чтобы они попали в дом.

– Зря дал тебе ключи, – усмехаюсь я и тру глаза: в них словно насыпали песка.

Кожей чувствую, что Майкл чего-то недоговаривает. Продолжает убирать вещи с дивана и постоянно бубнит себе под нос. Только сейчас я замечаю, что друг хреново выглядит: под глазами синяки, на лице неухоженная щетина. Слишком много времени он уделяет мне, а про себя забыл. У меня есть тот, кто вытащит из трясины, а Майклу некому протянуть руку помощи. Черт! От этого еще паршивее на душе. Мама тоже была дорога другу. Она порой смеялась и говорила, что у нее не один сын, а два. Майкл не знал своих родителей, и она стала для него такой же важной и родной, как для меня.