Книга Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки, страница 80 – Лена Харт

— Кажется, мы выжили, — говорю, чтобы нарушить паузу.

Она устало улыбается.

— С трудом. Мне кажется, я улыбалась последние пять часов без перерыва. У меня сейчас сведёт челюсть.

— Иди, прими душ, отдохни.

Марьям соглашается коротким движением головы и делает шаг в сторону лестницы, но тут же останавливается, беспомощно оглядываясь на свой наряд.

— Кажется... у меня проблема.

Подхожу ближе.

— Что такое?

— Я не могу это снять. Сзади какая-то хитроумная система из миллиона пуговиц и крючков. Патимат и тётя Зарема затягивали меня в него в четыре руки.

Хмыкаю. Конечно. Крепость, а не наряд.

— Повернись.

Послушно поворачивается спиной. Я смотрю на тонкую цепочку из крошечных, обтянутых шёлком пуговиц, которая тянется от шеи до самой поясницы.

— Так, — деловито говорю, потирая руки. Я управляю сотнями сотрудников и проворачиваю многомиллионные сделки. Неужели я не справлюсь с каким-то нарядом?

Три минуты спустя я понимаю, что ошибался. Жестоко ошибался.

Эти застёжки не просто маленькие. Они микроскопические. Жемчужные блохи, проклятые садистом-ювелиром, который явно ненавидел всё мужское население планеты. А петельки для них, кажется, сделаны из паутины. Мои пальцы, привыкшие к боксёрской перчатке и тяжёлому рулю, кажутся на их фоне неуклюжими сардельками.

— Да что это за издевательство! — рычу, в десятый раз безуспешно пытаясь подцепить очередную жемчужную горошину. — Кто это придумал? Маркиз де Сад?

— Дизайнер, — доносится до меня тихий, сдавленный смешок. — Просто будь осторожнее, не порви. Оно, кажется, стоит как чугунный мост.

— Я не собираюсь рвать вещь, которая стоит как чугунный мост! — возмущаюсь. — Я её одолею честным путём.

— Мурад, — в её голосе проскальзывают опасные нотки веселья. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? Может, вызвать специалиста? Ювелира? Или сапёра?

— Очень смешно.

— Просто странно, — продолжает она невинным тоном. — Открытие нового ресторана ты проворачиваешь мгновенно. А тут уже десять минут воюешь.

— Семь, — огрызаюсь. — И ресторан не пытается меня соблазнить каждым вздохом.

Она замирает. Я тоже. Чёрт. Вырвалось само.

— То есть... наряд пытается? — её голос дрожит от смеха.

— Стой смирно.

Я злюсь. На дизайнера-садиста, на эти дурацкие застёжки, на собственную неуклюжесть. Но больше всего я злюсь на то, что мои руки дрожат... не от злости.

Потому что каждый раз, когда мои пальцы случайно касаются её кожи, по телу пробегает разряд. Её кожа тёплая, гладкая и пахнет ванилью. Я вижу, как на её шее от моих прикосновений поднимаются крошечные мурашки, и у меня сбивается ритм сердца.

Вспоминаю всех тех женщин, чьи наряды я расстёгивал раньше. Молнии, которые скользили вниз легко и механически. Как это было просто. Бездумно и пусто. Я даже не запомнил их лиц, чёрт возьми. Просто череда одинаковых силуэтов в дорогих тряпках.

А сейчас... Сейчас каждое прикосновение к Марьям ощущается как событие, открытие, преступление и благословение одновременно.

— Может, ножницы? — предлагает она с ноткой отчаяния в голосе. — У меня в сумочке есть маникюрные.

— Никаких ножниц! — отвечаю слишком резко. — Я сказал, что справлюсь.

Отступаю на шаг. Выдыхаю. Встряхиваю руками, как боксёр перед выходом на ринг. Марьям оборачивается и смотрит на меня с удивлением.