Книга Мажор. Это фиаско, братан!, страница 59 – Айская

— Ревновать? Тебя? Котовский, не льсти себе. — она взяла тарелку и отодвинулась от меня на другой край стола. — Ты серьезно думаешь, что я буду тратить свои нервы на ревность к этой... корейской подделке под человека?

Я усмехнулся, сокращая расстояние между нами до критического. Теперь я чувствовал запах её гнева, смешанный с ароматом компота, и это сводило меня с ума больше, чем любой дорогой парфюм.

— Да что ты? — прошептал я, глядя ей прямо в расширенные зрачки. — А по тебе и не скажешь. Ты сейчас буквально фонишь ревностью, Насть. У тебя на лице написано, как сильно тебя коробит от одного её имени. Ты это скрываешь хуже, чем я свои оценки по макроэкономике.

Настя резко дернулась, её рука сжалась в кулак так, что побелели костяшки.

— Лика — это просто подруга детства из песочницы. Наши родители дружат сто лет. Между нами ничего нет и быть не может, — я снова вздохнул, пытаясь утихомирить этот пожар, пока мы не спалили всю столовку.

— Матвей, не порть мне аппетит своим присутствием и этими жалкими попытками оправдаться.

— Она сумасшедшая, шумная и абсолютно не в моем вкусе. Ревновать к ней — это как ревновать к старому велосипеду в гараже. — Я сделал паузу и добавил с самым серьезным лицом: — Кстати, сосиска реально была невкусная. Кажется, она сделана из тех же материалов, что и подошва моих старых кед. Настя, если ты отравишься, кто будет меня троллить? Кто будет меня бесить? И с кем я буду цапаться по всякой ерунде в розовом фартуке?

— Какой же ты придурочный, Котовский, — выдохнула она, и её губы всё-таки дрогнули. Она неожиданно прыснула, а потом выдала: — В том розовом фартуке ты был похож на перекачанного фламинго.

Она сама засмеялась над своей шуткой — тем самым искренним, звонким смехом, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Лед в её глазах мгновенно сменился тем самым знакомым пламенем, только теперь в нем не было злости. Я протянул руку и накрыл её ладонь своей. Но если она только узнает про тот чертов одиннадцатый класс…

Настя…

Я только успела отсмеяться над «перекачанным фламинго», и внутри наконец-то разлилось забытое тепло. Матвей смотрел на меня так, будто в этой столовой я была единственным ярким пятном. Его ладонь на моей руке обжигала, и я почти забыла про свою злость.

Но идиллия длилась недолго. Рядом послышался стук каблуков — этот звук я узнала бы из тысячи. Волкова. Элина проплыла мимо, едва не задев меня подолом своей дорогущей юбки, и остановилась, брезгливо раздувая ноздри.

— Макаркина, — выплюнула она, одарив меня взглядом, полным презрения. — Тебе не кажется, что ты ошиблась географией? Пересядь куда-нибудь поближе к выходу. Этот стол — для избранных, а не для... случайных прохожих.

Я медленно подняла взгляд, но на губах уже заиграла усмешка.

— Элин, если ты ищешь место для избранных, то тебе в террариум, — ядовито улыбнулась ей. — Там как раз освободился вольер для особо ядовитых гадюк. Вали мимо, пока я не вспомнила, что у тебя на голове остались ещё волосы.

Волкова открыла рот, чтобы выдать очередную гадость, но Матвей не дал ей вставить ни слова. Он не убрал руку с моей ладони, напротив — переплел свои пальцы с моими, заставляя меня почувствовать его поддержку. Его лицо, только что сияющее от смеха, мгновенно превратилось в маску безразличия.