Книга Когда Шива уснёт, страница 102 – Ирина Валерина

Потом Эви, уткнувшись лицом в полотенце, глухо пробормотала:

— Обними меня…

То, что произошло после, Павел не смог бы объяснить даже под пытками. Как и когда их объятие из дружеского стало страстным, он не заметил, потому что близость прижимающейся к нему Эвики кружила голову. Она первой поцеловала его — уверенно, без колебаний.

И всё было прекрасно — томительно, уместно, остро желанно — до тех пор, пока Павел, повинуясь странному порыву, не выключил в спальне свет. Эви, ещё секунду назад нежившаяся под его поцелуями, бросила взгляд в потолочное окно, резко закрыла глаза ладонями и сказала, как отрезала:

— Уходи.

Крал шёл по пустынным улицам в отель, где последние месяцы снимал номер, чтобы быть поближе к Эвике, и ночь шла рядом с ним. Душевных сил на рефлексию не осталось. Он понимал только одно — дело не в нём. Не в нём. Он всё делал правильно. Что-то в Эви отрицает саму возможность разделить себя с другим человеком. Но ничего. Ничего. Павел не привык отступать. Он знал, что справится.

Выждав несколько дней, чтобы дать возможность Эви немного разобраться в себе, он пришёл к ней с очередным визитом, однако дверь ему никто не открыл. Встревоженный Павел спустился в холл и принялся расспрашивать консьержа, но тот сослался на запрет и предложил созвониться с администрацией. Выяснилось, что Эви расторгла долгосрочный договор аренды, несмотря на приличную неустойку, и переехала в более дешёвый район Праги, запретив раскрывать свои контакты.

Павел не помнил, как жил несколько последующих месяцев. Он продолжал заниматься рутинными делами, вёл консультации, поддерживал видимость общения с немногочисленными знакомыми, но душа его болела, и смысла не было ни в чём. Не было Эви — не было и смысла, это же так просто…

На исходе третьего месяца ему приснился сон — что само по себе уже являлось событием, ибо сны он видел крайне редко и никакого значения им не придавал. Но этот врезался в память до мельчайшей детали.

В середине неуютной комнаты с плохим верхним светом Эви стояла у мольберта и писала картину. Целиком поглощённая работой, она рисовала яростно, размашистыми мазками. На глазах у Павла рождалась абстракция из ярких цветовых пятен, где множество оттенков красного разбавляли редкие кляксы тёмно-синего и грязно-оранжевого цветов. И снова красный. И опять. Потом Эви остановилась, словно бы разом утратив интерес к происходящему, положила руку плашмя на палитру и провела ладонью по полотну, размазывая краску, — из угла в угол, подобием буквы «Х». Чёрные отпечатки её ладони прошли по всему холсту, как бы перечеркивая то, что рисовалось до этого. Сразу же после Эви толкнула мольберт от себя, он упал с грохотом, после чего медленно погас последний свет…

Ещё через день на адрес клиники пришла бандероль — с курьерской доставкой, без обратного адреса. Внутри пакета оказалась изрядно потрёпанная тетрадь в жёлто-синей обложке. С бешено колотящимся сердцем Павел открыл её на первой странице, прочёл ожидаемое «Дневник Эвики Н.» и объявил секретарше, что отменяет все встречи на сегодня.

Он читал весь день. Читал и осознавал, что именно сейчас, аккуратно перелистывая пожелтевшие от времени страницы, вглядываясь в летящий и местами небрежный почерк Эви, терпит величайшее поражение в своей жизни. Принять на веру то, что содержал дневник, было недопустимо — практик восставал. Но и отрицать веру Эвики в написанное не мог даже закоренелый внутренний циник.