Книга С Новым годом!, страница 22 – Юлия Зубарева, Ирина Валерина

Марс фыркнул, но в его фырканье слышалась нотка гордости.

— Носок, — поправил он величаво. — Не валенок, а носок полосатый. И это тебе не простая «хрущёвка», а монолитно-кирпичный жилой комплекс с панорамным остеклением. Так что не порти мне картину своими деревенскими сравнениями.

Проша улыбнулся своей тихой, мудрой улыбкой и поправил мелкую складку на пледе. А Марс закрыл глаза, размышляя о том, что он, выходит, не просто котик, а чуть ли не оператор службы спасения вымирающих видов. И это звание обязывало как следует выспаться — что он с чистой совестью и отправился исполнять.

В новогоднюю ночь, когда часы пробили двенадцать, а семья обнималась под бой курантов, малыш Тёма потянул ручонку к углу, где невидимо присутствовал Проша, и радостно залопотал:

— Деда! Деда!

В воздухе заискрился счастливый смех: Тёма сказал первое слово! Правда, почему-то не «мама» и не «папа», а «деда» — но зато как чисто!

Проша смотрел на эту новую, шумную, живую семью и понимал, что его долг выполнен. Он сберёг старый дом до конца. А теперь у него появился новый.

Марс, растянувшись на диване, блаженно мурлыкал. Тишина была восхитительной. Он посмотрел на свой полосатый носок, болтающийся на ёлке, и закрыл глаза. Лучшего подарка он себе и представить не мог. Теперь у него был собственный, персональный Домовой. И это был самый разумный поступок в его жизни. Ну, кроме того раза, когда он спрятал под диваном назначенные ветеринаром таблетки.

Иван Никанорович решил помереть под Новый год. Решение это пришло внезапно, как сезонный грипп, и столь же неотвратимо. Никакой депрессии у него не было — просто жизнь выцвела, как старый коврик у входной двери. Как человек военный, пусть и в отставке, происходящее он оценивал сухо, адекватно: существование превратилось в долгое, бесцветное ожидание. Ждал то звонка, то приезда, то хотя бы короткой весточки — а между этими ожиданиями серым маревом медленно проползали бесконечные дни полной пустоты. Под Новый год это ощущение становилось особенно горьким — будто все вокруг пировали за тонкой стеклянной стеной, а он оставался по ту сторону, в тишине.

Запасной ключ соседке вручил, многозначительно подняв брови: мол, на всякий такой случай. Соседка, сама не особо крепкого здоровья, хоть и младше лет на десять, лишь грустно кивнула, словно бы подтверждая молчаливое соглашение не сдаваться до последнего. Её ключ у Ивана Никаноровича уже второй год в ящике стола пылился.

Он оплатил все квартирные счета наперёд, пенсионную карточку положил на видном месте вместе с бумажкой, где пин-код написан. Вроде и всё. Немного у него земных дел оказалось, в самом деле держаться не за что. Даже комнатные цветы, которые когда-то разводила Анна Николаевна, давно засохли, несмотря на все его попытки за ними ухаживать — будто они последовали за хозяйкой, не пожелав оставаться в этом мире без неё.

Постоял у давно не мытого окна, посмотрел с двенадцатого этажа на чужую предпраздничную суету. Внизу, по серому слежавшемуся снегу, сновали люди, целеустремлённые, как чёрные муравьи, тащили домой кто ёлки, кто набитые продуктами авоськи, кто верещащих мелких детишек, как обычно, всё ещё не нагулявшихся. А где-то там, в подвалах и на чердаках этого дома, возможно, уже готовились к празднику другие существа — те, что шуршат за стеной, мерцают после полуночи в зеркалах или прячутся среди теней. Но их праздник тоже был не для него.