Книга С Новым годом!, страница 21 – Юлия Зубарева, Ирина Валерина

На следующее утро, когда хозяйка подогревала молоко для кофе, он подошёл к своей миске и требовательно стукнул по ней лапой. Миска звякнула. Марс повторил свой маневр — снова и снова, пока хозяйка не оглянулась на него. Тогда он подскочил к ней и принялся тереться о ноги, исступлённо тряся хвостом. Так он делал, только когда выпрашивал свои обожаемые креветки — но сейчас ими даже и не пахло.

— Что это с ним? — спросила хозяйка, с улыбкой глядя на мужа. — Раньше молоко не жаловал.

— Может, к Тёме ревнует, решил в маленького поиграть? — предположил тот, и они рассмеялись.

Марс едва удержался, чтобы не фыркнуть в голос. Ревнует! Слушать подобную чушь мастеру манипуляций было даже немного обидно, но своего он в любом случае добился: хозяйка налила молока полное блюдце, до краёв.

Марс с ленцой полакал — понятно, для вида — терпеливо дожидаясь, пока хозяева покинут кухню. Тут же из-за батареи вынырнул Проша и, припав к миске, стал жадно лакать, понемногу обретая очертания и становясь видимым. Молоко, как оказалось, было для домовых настоящим эликсиром жизни.

Так и пошли дни, тёплые да уютные. Проша креп, хорошел, помолодел даже. В квартире стало на удивление комфортно: вещи сами вставали на места, потерянные пульты находились на самом видном месте, каши не пригорали, полки в шкафах не перекрашивало, а Тёма теперь спал как идеальный ребёнок из учебника по педиатрии.

Как-то вечером Марс, развалившись на диване, наблюдал, как Проша невидимой рукой поправляет сползающее с кресла одеяло.

— Скажи мне, Прохор, — лениво начал кот, — а много вас там, в этих развалюхах, томилось? Или ты был один, в гордом одиночестве?

Проша, чьи очертания стали уже вполне различимы, вздохнул.

— Один-то?.. Какое уж один... Жили мы, милок, испокон большим семейством. В каждой избе — по хозяину. И в бане — банник сердитый, и в овине — овинник... А на посиделках, бывало... — Он умолк, и в его глазах мелькнули огоньки далёких деревенских вечеров. — Собирались, рассказывали, у кого какая живность в доме, кому какую кашу хозяева сварили... Шумно было, весело.

— И куда же все подевались? — поинтересовался Марс, прибирая лапой воображаемую пылинку. — На пенсию?

— Люди ушли, котусик... Люди ушли, — просто ответил Проша. — Старики — к праотцам. Молодые — в города, за лучшей долей. Дома осиротели. А нет дома — нет и домового. Мы ведь от домашнего тепла питаемся. От запаха щей, от детского смеха, от хозяйских разговоров... Без этого — вянем, как цветок без солнца. И гаснем.

Марс, привыкший к городскому комфорту, с трудом представлял эту катастрофу локального масштаба.

— То есть, вы все... испарились?

— Не все, — Проша грустно улыбнулся. — Кого-то и спасли. Помню, Афоньку... Совсем дурик мелкий был, зелёный домовёнок. Жил в доме у учительницы Марьи Игнатьевны. А она замуж за городского пошла. Собирается, плачет, дом продаёт, а его, Афоньку, бросить не может. Говорит: «Пропадёшь тут». Взяла она его, значит...

Проша сделал паузу, и по его лицу пробежала тень тёплой усмешки.

— Взяла она его, засунула в старый валенок, набитый душистой соломой, чтоб не трясло... И увезла. Чин по чину. Говорили потом, письмо приходило, прижился, мол, Афонька в новой «хрущёвке», балкон цветами обставил... А я вот... — он обвёл взглядом уютную гостиную, — до тебя дожил, котик. До своего валенка.