Книга Пышка против, или Душнилам вход воспрещен!, страница 22 – Юлия Обручева

Тимур смотрит на мое пылающее возмущением лицо. Уголки его губ медленно ползут вверх, складываясь в ту самую дьявольскую, абсолютно обезоруживающую улыбку. Он поднимает руки и опирается ими о крышу и дверцу машины по обе стороны от меня.

Я оказываюсь в ловушке из его рук, запаха кедра и его тяжелого, пронизывающего взгляда.

— Можешь ругаться со мной сколько влезет, фея, — его голос падает до вибрирующего, бархатного шепота.

Он наклоняется так близко, что его дыхание обжигает мне щеку.

— Можешь топить мои эклеры в протеине. Можешь связывать меня розовыми шнурками под потолком. Но я никуда не уйду.

Я сглатываю пересохшим горлом. Воздуха катастрофически не хватает.

— Почему? — выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от его губ.

— Потому что, — он медленно поднимает руку и костяшками пальцев касается моей пылающей щеки, убирая выбившуюся прядь волос за ухо, — ты единственная женщина, которая заставила меня танцевать сальсу в уме и которая смотрит на меня так, будто готова убить и поцеловать одновременно.

Мой пульс взлетает до кроссфитовских значений.

— Я не собираюсь тебя целовать, Арбатов, — шепчу я, хотя мое тело отчаянно тянется к нему.

— Я знаю, — хрипло отзывается он, сокращая последние миллиметры между нами. — Поэтому целовать буду я.

Его губы накрывают мои — горячо, властно, с той самой бескомпромиссной мужской уверенностью, которая сводила меня с ума всю эту неделю.

Это не ванильный поцелуй из романтических комедий.

Это поцелуй-завоевание, от которого у меня подкашиваются ноги.

И если бы не его сильные руки, мгновенно обхватившие меня за талию и прижавшие к его груди, я бы точно рухнула на асфальт парковки.

Я вцепляюсь пальцами в ворот его куртки, отвечая на поцелуй с такой же первобытной, голодной отдачей, забывая обо всем: о бодипозитиве, о рейтингах Славы, о ноющих после приседаний мышцах.

Мир сужается до двух человек. Меня и Тимура.

Полгода спустя

Воздух в белоснежном шатре пахнет пионами, моей любимой бурбонской ванилью и едва уловимо — тем самым кедровым одеколоном, от которого у меня до сих пор предательски подкашиваются колени.

Я стою перед огромным зеркалом.

На мне платье, в котором столько слоев фатина, что я напоминаю гигантское, невероятно дорогое безе. Моя внутренняя фея-крестная ликует.

Вокруг меня ураганом носится мама. Она плачет, смеется, снова плачет и пытается одновременно поправить мне фату и впихнуть в меня бутерброд с икрой.

— Сонечка, доченька! — всхлипывает она, промокая глаза платочком. — Ну наконец-то! Я уж думала, что ты останешься старой девой. А тут… ну какой мужчина! Гора! Каменная стена! Правда, — мама вдруг понижает голос до заговорщицкого шепота, — ест он пугающе много. Я ему вчера большую миску холодца предложила, думала, на неделю хватит, а он сказал, что это отличный коллаген для суставов, и съел за один присест! Но ничего, я еще наварю! Главное — мужское плечо!

Я смеюсь, отбиваясь от бутерброда.

В банкетном зале творится абсолютный сюрреализм.

Наша свадьба — это наглядное пособие по столкновению двух миров.

С правой стороны столов щебечут мои родственницы — уютные тетушки в шелках, обсуждающие рецепты тортов, и мои подруги с радио.

С левой стороны возвышаются друзья Тимура из «Ангара». Они похожи на отряд телохранителей в костюмах, которые трещат на их бицепсах.