Книга Дикий и злой Дед Мороз!, страница 84 – Татьяна Михаль

— Не знаю, – призналась я. – Наверное, я сейчас узнаю о тебе что-то такое, что…

Я замолчала, сама испугавшись полёта мысли.

— Что? – его голос стал тише, но твёрже.

Я не смогла смотреть на него. Глаза уставились в красный огонёк светофора.

— Что что-то либо заставит меня полюбить тебя ещё сильнее… либо расстроит меня до слёз, – прошептала я, чувствуя себя дурочкой, которая сама накрутила себе сценарий апокалипсиса из-за поездки на его квартиру.

В салоне на секунду повисла тишина, которую разрезал только тихий гул мотора.

Потом Захар произнёс медленно, вычленяя главное, как учёный ключевой элемент из формулы:

— Ты сейчас призналась мне в любви?

Кровь ударила мне в лицо так, что уши загорелись.

В этот момент светофор сменился на зелёный.

Машина сзади вежливо, но настойчиво прогудела, заставляя меня двигаться.

Я дёрнулась с места.

— Давай об этом поговорим позже? – пробурчала я, впиваясь взглядом в дорогу. – А то врежусь в кого-нибудь, и наши прекрасные отношения закончатся в кювете и вызовом ГИБДД.

Захар тихо рассмеялся.

— Юля-Юля, – покачал он головой. – Не бойся. Я остаюсь всё тем же Захаром Морозовым. Просто в городской среде. И мне… – он сделал паузу, подбирая слова, – невозможно приятно, что кто-то меня любит. И что это ты. И ты мне тоже стала небезразлична. Очень.

Его слова обдали меня тёплым, живительным душем. Но в них не было главного. Того самого важного слова.

— Но… о любви ещё нет и речи, да? Ещё рано? – осторожно выдохнула я, сворачивая с кольца на более спокойную дорогу.

Он помолчал. Слишком долго.

— Любовь… – начал он, и его голос приобрёл отстранённую, рассуждающую интонацию. – Знаешь, мне кажется, люди её сильно романтизируют и преувеличивают. У меня это слово часто ассоциируется не с крыльями за спиной, а со страданием. Редко бывает, чтобы любовь равнялась чистому счастью без примесей. Рано или поздно всё равно будет больно.

Меня будто слегка стукнули по голове.

Я на миг отвела взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него.

На его профиль, напряжённый и серьёзный.

— То есть ты считаешь, что кто-то из пары непременно предаст? – выпалила я, и в голосе прозвучала обида за нас, за наше только что родившееся «мы».

— Я говорю не только о предательстве и изменах, хотя не исключаю эти факторы, – сказал он, глядя в своё окно на промелькнувшие панельные громады. – Есть ещё такие объективные вещи, как… смерть. Уход близкого человека. Это боль, которую нельзя предотвратить, договориться или как-то её избежать. Она просто есть. Закон природы.

Ледяная тишина растеклась по салону.

Я всё поняла.

О, Боже, я наконец-то поняла, откуда растут ноги у этой его брони, у этого страха «не обременять» собой.

— И ты… предпочитаешь не любить вовсе, чтобы не испытывать этой боли? – спросила я уже тише, почти шёпотом.

Моя злость испарилась, оставив после себя щемящую жалость и… уважение. Какая же это была тяжёлая, одинокая философия.

— Нет, не так, – он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела мужскую ответственность. – Я не боюсь своей боли. Я привык к ней. Я боюсь стать причиной боли и страданий для того, кто мне дорог. Потому что мой образ жизни, моя работа… они делают меня ненадёжным партнёром в долгосрочной перспективе. Я могу не вернуться. И это будет не предательство с моей стороны. Это будет стечение обстоятельств, лёд, шторм, случайность. Но для того, кто будет ждать… это будет невыносимая боль.