Онлайн книга «Шальная звезда Алёшки Розума»
|
— Не зови ты меня Григоричем… — просипел он, борясь с дурнотой. — Да как же звать-то, коли батюшку Григорием величали? — удивился собеседник. — Просто Алёшкой зови… На большее я не наколядовал… Истопник Василий хмыкнул с сомнением. Накатил очередной приступ рвоты, и Алёшка скрючился над ведром. — Что ж вас так угораздило? — с сочувствием покачал головой Василий. — Вы ж вроде не пьёте? — Первый… раз… — Алёшка вытер дрожащей рукой испарину и, тяжело дыша, привалился к стене. — Давайте-ка ещё рассольчику… — Не могу я… — Надо, Лексей… Алёша. Это самое средство действенное. Вам же к обедне идти скоро. — Не пойду. Ухожу я. Нет моих больше сил… — Приключилось чего? — Василий смотрел с состраданием. — Не могу я больше… Пока она просто на меня не смотрела, мог, а теперь не могу… Я что же, не понимаю? Кто я и кто она? Куда мне до неё… Как до звезды — тянуться не дотянуться… Ну не могу я этого видеть… Он бормотал что-то невнятное сквозь хмельной дурман, непослушным заплетающимся языком, не вполне понимая, что именно говорит, и не замечая, как по щекам текут слёзы. Василий слушал внимательно, глядел участливо, и вскоре Алёшка выложил ему все свои горести во всех подробностях. — Мается она, — вздохнул Василий, когда собеседник умолк. — Всё Лексей Яковлевича вспоминает. Любила его очень, вот и не может забыть. — Как же! Не может… Кабы не могла, не любилась бы с Данилой… — Пытается клин клином выбить. Да только не нужен он ей. — Где же не нужен, если она… они… — Алёшка запнулся, чувствуя, что сейчас позорно разрыдается. — Подумаешь, великое дело! Ну попытался он к ней подкатить, да токмо не вышло у него ничего… — Почем знаешь, что не вышло? — Он с надеждой поднял на Василия глаза. — А потому что счастливые женщины после амурных утех не рыдают. У ней в комнате давеча в печи птица гнездо свила, стала шуметь, напужала до смерти, так я лазил, смотрел, что за домовой там в трубе шебуршится. Ну и зашёл вчера ввечеру рассказать, что да как, а она ничком на постеле лежит и плачет горько-прегорько. — Когда то было? — Алёшка весь подался навстречу, с надеждой и страхом впился взглядом, словно Василий был гонцом, что привёз приговорённому к смерти указ о помиловании. — Да вскоре после службы вечерней, когда все из церквы воротились. Баньку истопил для господ и зашёл сказать, чтоб мыться шли, кому надобно. Данила Андреич мне навстречу попались, сильно не в духе. А потом я к Елисавет Петровне заглянул про птицу доложить. А она рыдает, сердешная… Алёшке захотелось его обнять. * * * Полночи она проревела. Слёзы лились майским ливнем, вымокла подушка, заложило нос и обметало губы, а Елизавета всё не могла успокоиться. Плакала разом обо всём — и о собственной никчёмной жизни, в каковой ни просвета, ни надежд, и о былом безоблачном счастье, о коем всё вокруг напоминало, об Алёше, с которым ей, кажется, не суждено больше свидеться, о его друзьях, что по её вине сослали по дальним гарнизонам, о казаке-певчем, взгляд которого обжёг, точно едкая кислота. И даже о Даниле, который был ей совсем не нужен. Уснула под утро. Мавра, пришедшая будить её к обедне, увидев подругу, всплеснула руками. — Матерь Божья! На кого ж ты похожа! Что приключилось-то? — Мавруша, не могу я… Не нужен он мне… — прошептала Елизавета, чувствуя, как глаза снова наливаются горячей влагой. |