Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 117 – Анна Христолюбова

-----------------

[112] В восемнадцатом веке слово фамилия имело значение «семья».

в которой Елизавета и Мавра спорят, а Прасковья терзается сомнениями

Размолвка была забыта ещё поутру. Елизавета вообще отличалась этим — вспыхивала, точно сухостой от удара молнии, могла накричать, наговорить злых слов и даже пощёчину влепить, но и так же быстро остывала, успокаивалась и порой жалела о своей несдержанности. Так что, едва проснувшись, она бросилась к Мавре и вскоре уже живописала ей подробности своего вчерашнего приключения. А та, всё ещё виноватая и тихая, ужасаясь, хваталась за грудь, представляя, в какую беду едва не угодила её «голубка».

— Скажи, ради Христа, зачем тебя понесло туда на ночь глядя? — не выдержала Мавра, когда Елизавета окончила повествование.

Та вздохнула.

— Уйти хотелось куда глаза глядят, чтобы не видеть никого… Но не могла же я одна и в дамском платье по слободе шататься, потому и пришлось в кавалера рядиться… Кто же знал, что на моей земле этакие бесчиния творятся! Ничего, я уж управляющему велела разобраться с этим вертепом как следует, пусть-ка кабатчика в холодную на недельку посадит для вразумления, чтобы впредь чинно своё заведение содержал!

Однако события, неделями не заглядывавшие в Елизаветину жизнь, вдруг посыпались, ровно зрелые яблоки на ветру, и вечером обе, и Мавра, и её госпожа, как в далёком детстве, делились секретами, сидя в беседке на косогоре. Новости настолько выбили Мавру из равновесия, что она напрочь забыла даже про самую большую печаль последних дней — куда-то запропастившийся флакон с проклятым старухиным зельем, который она, едва придя в себя, безуспешно искала по всей комнате.

— Не чудо ли, что посланец Кирилла появился именно теперь? Когда я уж и надежду свидеться с Алёшей терять начала, маловерная… — Елизавета вздохнула и перекрестилась на купола монастырских храмов за рекой, что отливали в багрянце заката червонным золотом. — Это снова мне Господь знак посылает, что мы с Алёшей будем вместе! Господи, как я счастлива, Мавруша!

Мавра свернула лист плотной сероватой бумаги, исписанный угловатым почерком, и протянула Елизавете.

— Почём ты уверена, что эпистолу эту впрямь Берсенев сочинил? — Она недоверчиво качнула головой. — В нём нет ни подписи, ни обращения, а почерка его ты не знаешь. Да и не сказано ничего толком — «Податель сего, ежели ваша милость пожелает, сможет оказать вам услугу, кою я имел дерзновение обещать вам в отношении нашего друга да так и не исполнил…» Слова сии можно как угодно толковать.

— Вот как раз именно эта туманность и убеждает всего боле, что писал Кирилл. — Елизавета зябко поёжилась и запахнула плотнее мантилью — ветер с реки дул холодный и резкий.

В беседке над кручей нынче было неуютно, хмурый багровый закат разливался за рекой, подсвечивая пышные, точно горка взбитых сливок, облака — видно, со стороны Владимира надвигалось ненастье, — и на фоне кровавого неба зловеще темнели стены монастыря.

— Вот ежели б он всё прямо написал, я бы не усомнилась, что сие происки наших зложелателей, — возразила Елизавета нетерпеливо. — Впрямую этакие вещи не говорятся, тем более глупо доверять их бумаге и во сто крат глупее вручать сие малознакомому человеку. А Кирила Петрович не дурак. Он и впрямь был в свите сестрицы Аннушки, что сопровождала их с герцогом в Киль, тебе ли не знать!