Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 100 – Анна Христолюбова

Накинув шлафрок, она прошла вокруг через задние сени и рукодельную гостиную Елизаветы. Возле двери в Маврину горницу прямо на полу сидела одна из девок и, едва Прасковья протянула руку к дверной ручке, вскочив, зачастила испуганно:

— Ой, барышня, туда нельзя! Господин Лесток не велели никого пущать!

— Не велел пускать? Почему? — Прасковья удивилась.

— Ихнее благородие, Мавра Егоровна захворали тяжко. Сказывают, хвороба зело заразная. Ходить за ней одну только немую Ульяшку допустили, да и той господин Лесток приказали из горницы не отлучаться.

В этот момент дверь распахнулась, и из Мавриной комнаты вышла Елизавета с заплаканным опухшим лицом.

— Параша? — Она длинно вздохнула и отёрла рукавом глаза. Прасковья отметила, что Елизавета уже не в сарафане, в котором была на гуляниях, а в длинном шлафроке поверх исподней рубахи. — Ступай к себе. Нельзя нынче к Мавре.

Она направилась к двери в будуар, однако через несколько шагов обернулась и велела девке:

— Аксинья? Позови ко мне гофмейстера. Прямо сей миг.

И ушла, даже не взглянув на Прасковью.

Ошарашенная и уязвлённая Прасковья вернулась к себе и присела на постель. Мавра серьёзно заболела? Но ещё несколько часов назад она была вполне бодра, правда, почему-то в сильном раздражении. Впрочем, Прасковья знала, как порой бывает, что внезапная хворь в несколько дней, а то и часов сводит человека в могилу. Раз Елизаветин медикус распорядился никого не впускать, значит, Мавра больна чем-то очень опасным. Может, оспой? Прасковья поёжилась и невольно коснулась пальцами лица. В детстве она перенесла эту болезнь, но та протекала так легко и оставила на теле так мало следов, что лекарь, который пользовал её в ту пору, даже не был уверен, что оспа была настоящей.

Но… но почему же Лесток впустил Елизавету? И главное, почему сама она пошла в комнату к больной?

Прасковья помнила, что, когда умирал император, Елизавета даже в Москву ехать опасалась, так и сидела в Покровском, хотя тот же Лесток чуть не на коленях умолял её отправиться в Лефортово и предъявить права на престол. Но Елизавета до смерти боялась заразиться. Сколько Прасковья её знала, она всегда была брезглива, от хворых старалась держаться подальше, и если серьёзно заболевал кто-то при её дворе, приказывала увозить недужного из дворца. Особенно если опасались худшего исхода — покойников цесаревна боялась до дрожи.

А сейчас, выходит, заразы не испугалась? Прасковья покачала головой — странно. Надо поговорить с ней, уж она-то наверняка знает, что стряслось с Маврой. И Прасковья отправилась в покои Елизаветы.

Дверь в будуар оказалась приоткрыта, в горнице разговаривали. Она уже собиралась войти, когда услышала печальный и какой-то тусклый голос цесаревны:

— Я надеюсь на вашу деликатность, Алексей Григорьевич. Никто не должен знать, что в действительности произошло с Маврой Егоровной. Даже наши кавалеры и дамы. Вы обещаете сохранить тайну?

— Вам достаточно приказать, Ваше Высочество, — отозвался совсем близко баритон Розума, и Прасковья, попятившись, бесшумно притворила дверь.

На цыпочках она добежала до своей спальни, юркнула внутрь и, оставив дверь чуть приоткрытой, замерла, прислушиваясь. Минула пара минут, со стороны Елизаветиных покоев раздались быстрые шаги, знакомая высокая фигура пересекла задние сени и вышла через чёрное крыльцо. Выждав немного, Прасковья вновь отправилась к Елизавете.