Книга Соната Любви и города, страница 31 – Анна Рудианова, Елена Третьякова

А вот Аркадий был нашим соседом снизу. Жил с женой и сыном в квартире тёщи вместе с этой самой тёщей. Тётя Шура терпеть не могла своего зятя так же страстно, как обожала свою дочь и внука. Она чихвостила Аркашку за любую провинность, за невынесенный мусор, за капли воды на зеркале в ванной, за любой вздох и косой взгляд. Ела его поедом, просто ненавидя сам факт его существования. Аркадий отвечал тёще взаимностью, но тихой, безгласной ненавистью, и заработал инсульт в сорок семь лет, слег на два года и умер к величайшей радости тёти Шуры. Но ненависть их была так сильна и обоюдна, что душа Аркадия не успокоилась и не отошла в мир иной. Она намертво прикипела к тёще, к её квартире и жаждала отмщения.

Мне тогда было одиннадцать лет. Мама ушла из СМАКа, так и не смирившись с решением Города и обидевшись на всех и вся. Аркадий как раз пытался влиться в тусовку призраков Города, закрепил за собой место подъездного и всячески принялся меня изводить.

Мама, наплевав на все правила СМАКа, выдала Аркаше индульгенцию. Потребовала полного подчинения мне, а взамен предложила духу защиту, если его попытаются развоплотить. Так тётя Шура раз в месяц переживает нападки давно почившего зятя и вызывает скорую, а я имею не самого преданного, но связанного клятвой призрака-подъездного.

— Здравствуйте, Анатолий Климович, — призрак ко мне всегда на «Вы». — Как здоровьице?

— Вашими молитвами, — расшаркиваюсь я в ответной любезности. — Здоров и вполне упитан.

Пару лет назад я решил было отвязать от себя призрака и отпустить с миром. Тем более ему и самому надоела вредительская деятельность. Дети выросли и уехали из нашего дома, жена, промучившись с год со своей матерью, перебралась в деревню в старый дом, доставшийся ей от бабки. А тётя Шура всё так же проживала в своей квартире, ругалась с соседями и собачниками на улице, критиковала власть и верховодила дворниками. Аркадий уйти не захотел, утверждая, что не может бросить тёщу. Остался на своём месте, хоть и делал при встрече вид, что милость его ко мне исключительно договорная. Подозреваю, что проникся он ко мне симпатией, хоть признавать и не хочет.

— А как в твоём королевстве? Всё спокойно? Никто не обижает?

— Всё в порядке, благодарствую, — Аркадий, всё так же криво улыбаясь, отшивает неловкий поклон и исчезает струйкой дыма.

Дома меня уже ждут, чуть ли не с хлебом-солью встречают.

Феофан Валерианович, выпятив вперёд бороду, держит наготове мои домашние тапочки. Мама за его спиной откусывает кусок от бутерброда и машет мне рукой. Папы в коридоре среди встречающей процессии не видно, зато слышно, как на кухне стучит вилка о тарелку.

— Толюшка, — Фео сияет, как начищенный самовар.

Он после моего рождения ещё долго не отставал от родителей с требованием родить ещё Олюшку. Но не свезло.

— Мой руки и за стол. А то кушать хочется, — маме не до разговоров. Она перед морями неделю худела, на диетах сидела, чтобы в купальнике отлично выглядеть, а сейчас готова слона съесть.

— Толенька, — Фео в ванной уже стоит и держит ручное полотенце наготове. — Когда же ты к нам девочку приведёшь знакомиться? А то чует моё сердце, не дожить мне до внуков.

— Феофан Валерианович, — кричит папа из кухни, — каких внуков? Вам Василиса правнучка в каком-то там колене. Вы уже стольких своих внуков пережили, что непонятно, чего требуете.