Книга Соната Любви и Города: Дракон, страница 27 – Анна Рудианова, Елена Третьякова

Клим Анатольевич держит щит, не давая Борису подойти ближе и свернуть Клаве шею, а Толику — протиснуться к другу. Борис бьёт чёрными кулаками по прозрачной преграде и говорит, говорит, говорит…

— Пока не пришёл в себя, в памяти как пелена. Словно во сне был всё это время. Или в фантастическом фильме. Духи, домовые, говорящие статуи…

— Фэнтези, — перебивает внезапно Давид Хворь. Он садится прямо в снег и устало подпирает щёку рукой. Шапка падает рядом, но он не обращает внимания.

Ну ещё бы, мы все ужасно устали. И вот этот самый восставший сейчас как нельзя не вовремя.

— Что? — Борис хмурится, теряя нить разговора.

— Ну, фантастика слишком общее понятие. Есть научная фантастика, когда космические корабли бороздят вселенную, а у тебя по всем признаками фэнтези вырисовывается. Такое славянское даже. — Хворь смахивает снег с головы и нетерпеливо машет рукой: — Неважно, продолжай.

— Неважно, да. Я воспринимал это как сон. Ну, говорят — поешь, я и ел. Говорят — иди, шёл. А оказывается…

— Видимо, ты и есть наш зомби. Тебя убили, потом воскресили. Ты не человек больше. И питаешься магией. — Хворь бьёт информацией, как пулями. Этот сюрреалистический разговор невозможен, но всё-таки происходит. — Как зовут-то тебя?

— Ха-ха-ха! — Смех Бориса безумен, оглушителен и опасен. — Вы не понимаете. Плевать мне на то, что я умер. Проблема в том, что она убила мою семью. — Он тычет в мою подругу скрюченным пальцем.

— Клавдия? Она бы не сделала этого! — заступаюсь я за Клаву.

Смотрю на неё, но она отводит глаза. Зато Борис переводит внимание на нас с Толей, смотрит внимательно то на меня, то на Толю, но обращается только ко мне.

— Да что ты знаешь! Она моей любовницей была, ещё когда Дарина с Оленькой живы были! Я её несколько раз бросить пытался, а никак не мог. — Коллега Толика раздражённо стирает снег с лица. — Всё думал, что околдовала она меня, не иначе. Ноги сами к ней шли.

— Ты любишь меня! — отчаянно, с надрывом ревёт Клава, тянется к Борису, но упирается в щит. Царапает его посиневшими ногтями и скулит.

— Никогда я тебя не любил! — орёт Борис, вокруг него искрятся молнии сырой неукротимой силы. Вся энергия, что он сожрал, рвётся наружу. — Никогда. Ни при жизни, ни после смерти. Ты себе в голову вбила, что мы вместе должны быть! И аварию подстроила! Подстроила? Признавайся!

— Всего лишь маленький заговор, чтобы вы разошлись. Одно небольшое проклятье, оно бы никого не убило, если бы ты не усилил его ссорой с женой. — Клава плачет. Она всё ещё не считает себя виноватой.

Но я знаю, что одно небольшое проклятье вполне способно испортить тормоза в машине, такое уже было с моей сестрой. И, видимо, у Клавы с матерью это семейное. Обе идут по головам к своей цели, независимо от количества жертв.

— Моей дочери было всего семь лет. — Крик Бориса усиливает молнии вокруг него. Запах гари щекочет ноздри.

Тут даже ведьмы с осуждением смотрят на Клавдию. Толя собирается вмешаться, но Клим Анатольевич останавливает, хватая за шиворот, как котёнка.

— Как вы узнали, что она убила вашу семью? — Давид Хворь поднимается на ноги и выставляет ладони вперёд, пытаясь немного успокоить бешенство анестезиолога.

— Да только что додумался. Пришёл в себя, огляделся, понял, что такое говно есть на свете, и сразу всё осознал. Мне же Клавка пыталась впарить, что это Город меня ненавидит, пытается уничтожить, убить, потому что я не такой, как все. А тут таких «не таких» — вон целый митинг образовался. А на самом деле она меня всегда при себе держала, я даже на дежурства оставаться пытался чаще, чтоб домой не идти. Потому что там она ждала. А прогнать сил не было. И вот понял наконец, почему. Она ведьма. Самая настоящая! Её надо остановить! ВЕДЬМА! — Это последнее слово звучит как проклятье, как приговор.