Книга Двор Истлевших Сердец, страница 239 – Элис Нокс

— Рован, — вырвалось с губ, и голос сломался, задрожал, превратился в хрип. — Рован, это я. Мейв. Я здесь. Слышишь меня?

Он не пошевелился.

Голова склонена, волосы закрывали лицо грязными спутанными прядями.

Я бросилась к клетке, схватилась за прутья — шершавые, ледяные, покрытые ржавчиной, что впивалась в ладони, — потрясла изо всех сил.

— Рован! — громче, отчаяннее, и голос сорвался на крик. — Пожалуйста, открой глаза! Это я!

Железо звякнуло, но не поддалось.

Руки задрожали, пальцы побелели от напряжения, когда я тянула, пыталась разогнуть прутья, но они не двигались, не поддавались.

— Рован, прошу! — Слёзы текли сильнее, голос ломался на каждом слове. — Посмотри на меня! Скажи что-нибудь!

Я опустилась на колени перед клеткой, и руки задрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки, впиться ногтями в ладони до боли, чтобы совладать с истерикой. Протянула правую руку между прутьями — медленно, осторожно. Пока плечо не упёрлось в железо, пока металл не обжёг кожу сквозь тонкую ткань платья, но я дотянулась, пальцы скользнули по студёному каменному полу, потом коснулись его ладони.

Она лежала раскрытой, безвольной, и кожа под моими пальцами была горячей — слишком горячей, лихорадочной, будто внутри бушевал огонь, что медленно сжигал его изнутри.

— Рован, — прошептала я, и голос дрогнул, едва держался. — Это я, Мейв. Прошу, проснись.

Связь в груди дёрнулась — слабо, как натянутая струна, готовая порваться, — но отозвалась. Впервые за дни я почувствовала её живой, пульсирующей, и золото потекло из моих пальцев тонкой нитью, обвило его руку, проникло в кожу, нашло ту часть его магии, что всё ещё была связана со мной.

Слышишь? Я здесь. Вернись ко мне. Прошу. Вернись.

Я сжала его ладонь — крепко, отчаянно, вплела пальцы в его, и держала, не отпуская, вкладывая в прикосновение всё — мольбу, надежду, любовь, что я боялась признать даже себе.

Не оставляй меня. Не сейчас.

Секунда. Вторая. Десять.

Время растянулось, превратилось в вязкую субстанцию, сквозь которую невозможно пробраться.

Ничего.

Потом его пальцы дрогнули.

Едва заметно — подёрнулись, будто во сне, когда тело реагирует на что-то, чего разум ещё не осознаёт.

Я замерла. Дыхание застряло где-то между горлом и грудью.

— Рован? — прошептала так тихо, что едва сама услышала.

Его пальцы медленно — мучительно медленно, точно преодолевая непреодолимое сопротивление, — начали сжиматься. Обхватили мою руку. Слабо, неуверенно, но держали.

Сердце забилось так сильно, что стало больно, отдалось в висках, в запястьях, во всём теле.

— Да, — выдохнула я, и слёзы полились сильнее. — Да, вот так. Я здесь. Держи меня. Не отпускай.

Прошло ещё долгое мгновение — бесконечное, растянутое, полное такого напряжённого ожидания, что казалось, воздух сгустился, стал осязаемым. И его веки затрепетали — сначала слабо, потом сильнее, борясь с чарами, что тянули его обратно в забытье.

Приоткрылись — совсем немного, сквозь щель проглядывало золото радужки, мутное, затуманенное.

Потом шире.

Янтарные глаза открылись полностью — медленно, тяжело, будто каждая секунда стоила невероятных усилий, — и смотрели на меня сквозь пелену, что не хотела отпускать.

Он моргнул. Раз. Другой. Пытаясь прояснить взгляд, сфокусироваться, прорваться сквозь морок.