Книга Двор Истлевших Сердец, страница 124 – Элис Нокс

И в этом поле росли часы.

Не стояли. Именно росли — как деревья, как цветы. Из белой земли тянулись циферблаты на длинных стеблях. Маленькие — с ладонь, и огромные — размером с дом. Все они тикали. Каждый в своём ритме. Некоторые шли вперёд, некоторые назад, некоторые вообще крутились хаотично.

Время здесь было сломано.

Я сделала шаг — и сразу же пожалела.

Потому что вокруг меня начало происходить всё сразу.

Слева мир старел — белое поле желтело, сохло, трескалось, превращалось в пепел. Часы ржавели, осыпались, падали.

Справа мир молодел — белизна становилась ослепительной, нестерпимо яркой, часы расцветали, росли, множились.

Впереди время останавливалось — всё застывало на полувдохе, и даже пыль в воздухе висела неподвижно.

Позади время ускорялось — всё вокруг размазывалось в одно сплошное пятно движения.

И я стояла в центре этого хаоса, чувствуя, как моё собственное время рвётся на части.

Правая рука старела — кожа морщинилась, покрывалась пятнами, ногти желтели и слоились.

Левая молодела — становилась детской, пухлой, с крошечными пальчиками и нежной, почти прозрачной кожей.

Волосы — короткие, после того как я отдала их озеру — седели на одной половине головы и темнели, удлинялись на другой, отрастая со скоростью, которую я чувствовала — зуд на коже черепа, покалывание.

Я разваливалась на части.

Буквально. Моё тело не могло существовать в месте, где время шло во все стороны сразу. Клетки получали противоречивые команды — умирать и рождаться одновременно — и начинали просто... распадаться.

Кожа трескалась — тонкие линии пробегали по рукам, по шее, по лицу, и сквозь них сочилось что-то тёплое. Кровь. Или лимфа. Или то, чем я была между рождением и смертью.

Кости скрипели — высоко, пронзительно, как ржавые петли.

В лёгких не хватало воздуха — то ли потому что они уже умерли, то ли ещё не родились, то ли просто разучились дышать под грузом невозможного.

Боль была невыносимой.

Не физической — хуже. Экзистенциальной. Боль от того, что я перестаю существовать. Не умираю. Именно перестаю существовать — как будто меня стирают из реальности, клетка за клеткой, мысль за мыслью.

Крик застрял в горле, которое то схлопывалось от старости, то раздувалось от младенческого плача.

Я упала на колени.

Белое поле под ладонями было холодным. Бесконечно холодным — оно высасывало тепло из тела, из костей, из самой души.

Сознание начало плыть.

Мысли стали вязкими, медленными, разваливающимися на полуслове. Тело больше не слушалось — руки и ноги были чужими, разновозрастными, несовместимыми.

Последнее, что я увидела, перед тем как мир окончательно поплыл:

Одни часы передо мной. Маленькие. Размером с ладонь.

Они остановились.

Стрелки замерли ровно на полночи.

И в тишине, нарушаемой только тиканьем тысячи других часов, прозвучал голос.

Не мужской. Не женский. Даже не голос. Просто знание, которое появилось в голове:

Ты упала слишком далеко. Туда, где не должна быть. Между. Ни здесь. Ни там. Нигде.

Я знаю, — подумала я слабо.

Возвращайся.

Не могу. Не знаю как.

Тогда спи. Пока кто-то не найдёт тебя.

Кто?

Тот, кто ищет.

И как будто в ответ на эти слова — где-то очень далеко, за пределами этого мира — я почувствовала рывок.

Метка.

Она проснулась. Рванулась. Запела.

Впервые за всё время с момента побега она не просто пульсировала. Она кричала.