Книга Второе дыхание, страница 26 – Ольга Кобзева

Не умерла. Могу заявить это со стопроцентной уверенностью, чувствуя чудовищную боль в спине и груди. Лежала я на животе на чем-то твердом и не слишком устойчивом. Я снова не ощущала ног, а руки были словно ватные. Мысль, что могу опять стать неподвижной заставила похолодеть. Однажды я смирилась с такой участью, второй раз не смогу. Нет, только не это!

Чувствовала легкое покачивание, слышала голоса. Кажется, меня куда-то несли. Значит, мне не послышалось, нас с Шайлас нашли.

Застонав от прилагаемых усилий, снова попыталась как-то пошевелиться и не смогла. С трудом открыла глаза, но кроме мерцающих огней и легкого синеватого свечения увидеть ничего не вышло. Спина болела так, что хотелось выть. Сцепив зубы, из последних сил постаралась приподнять голову.

— Шайлас! — из горла вырвался невнятный хрип. Закашлялась, едва сумев сдержаться, чтобы не кричать не от боли, вызываемой этими резкими движениями. — Шайлас! — снова прохрипела я, прежде чем снова впасть в забытье.

Очнулась, почувствовав на затылке теплую руку, еще одна растирала спину, касаясь невесомо, но все равно ощутимо. От обеих ладоней исходил все усиливающийся жар.

— Шайлас… где Шайлас? — прохрипела, с радостью отмечая, что резкой боли в спине не чувствую.

— Лайата, ирлион париоти ос фо хен! Шиси, лайата, шиси.

Голос, приказывающий спать, звучал убаюкивающе. Только грубоватое «лайата» резануло слух. Девка, женщина — перевела для себя. Привыкла уже, что Шайлас меня айсхи зовет, что бы это ни значило. А лайатой меня отец Шайлас называл.

Мысли крутились вяло, теплые руки, убирающие боль, успокаивали. Так что, несмотря на переживания о Шайлас, бороться с сонливостью оказалось невозможно. Глаза закрылись сами собой, погружая меня в сон без сновидений.

Следующее пробуждение отличалось от предыдущего. Глаза открыла сразу, упираясь взглядом в темный земляной пол. Пошевелиться, чтобы осмотреться не смогла, банально не хватило сил. Снова позвала девочку, но на зов пришла древняя старуха. Сначала я увидела ее ноги, замотанные грязными тряпками. Попыталась подняться или хотя бы перевернуться. Последнее удалось.

Старуха размешивала что-то в небольшой, потемневшей от времени, деревянной миске. Я успела бросить лишь короткий взгляд по сторонам, отмечая убогость халупы, как старуха отставила миску в сторону и повернулась ко мне.

Словно сама смерть смотрела на меня глазами этой женщины. Седые спутанные космы свисали по обе стороны от лица, скрюченные узловатые пальцы тянулись к моей голове, выцветшие глаза закатились, когда старуха стала что-то напевать быстрым речитативом. Узкие губы, лишенные всяческих красок, сложились в тонкую ниточку.

— Айс ла ха риш! — гортанно выдохнула старуха, кладя ладони мне на голову. — Са айшали риш! Лайта риш!

Старуха сжимала мою голову все сильнее, от ее рук шло уже не просто тепло, а жар. В какой-то момент она остановилась, замолчала. Убрав руки от моей головы, отступила на шаг, пристально вглядываясь в выражение моего лица. Наклонила голову набок, хмурясь.

— Айсхи? — спросила старуха, медленно протягивая руку вперед и касаясь моей груди.

Легкое прикосновение, на которое отозвалось что-то у меня внутри. Старуха снова шагнула ближе, уже без стеснения кладя мне на солнечное сплетение всю ладонь. Другой рукой она удерживала меня в этом положении, придерживая под спину. Совершенно древняя на вид старуха оказалась на удивление сильной.