Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 67 – Надежда Паршуткина

— Вверх? — переспросил Стефан. — В сферы света?

— Не совсем, — покачала головой Агата. — Есть здесь такие… кварталы. Где селятся те, кто при жизни святым был, или просто очень светлой душой. Или те, кто вечно стремится к порядку и чистоте. Место это зовут «Обителью Отражённого Сияния». Люди там всё такие… радостные. Спокойные. Цветы кругом, фонтаны. — Она поморщилась, будто вспоминая что-то приторное. — Среди них, говорят, иногда появляется. Тот, кого вы ищете. Не ангел, нет. Но и не душа. Скорее… тень долга. Призрак обязанности. Ищет он, видать, место, похожее на свою старую заставу, только здесь, наизнанку. Находят его обычно там, где тише всего и где лучше всего видно… ну, на всё, что осталось смотреть.

Её слова отозвались во мне глухим ударом. Тень долга. Призрак обязанности. Это звучало так похоже на него и так невыносимо грустно.

— Можем мы туда дойти? — спросил Стефан.

— Можете, если ноги не отвалятся. Дорога не близкая, и ты, милочка, — она ткнула пальцем в меня, — выглядишь, как после драки с лешим. А твой молчун, — она кивнула на Стефана, — так вообще на ногах еле держится. Оставайтесь на ночь. У меня есть комната наверху. Чистая, тихая. Выспитесь, а на заре тронетесь. Свежими силками дорога легче идётся.

Мы не стали спорить. Предложение было слишком разумным и добрым, чтобы от него отмахиваться. Да и усталость, накопившаяся за дни пути и переправы через Лету, валила с ног.

Комната оказалась маленькой, но опрятной, с двумя узкими кроватями и окном, выходящим в тихий внутренний дворик. Здесь пахло мылом, сушёной мятой и покоем. Настоящим, глубоким покоем, которого я не знала со дня смерти Казимира.

Впервые за бесконечные дни и ночи я смыла с себя грязь дороги в тазу с тёплой водой, нагретой Агатой. Впервые надела чистое, простое платье, тоже от неё. Впервые, едва коснувшись головой подушки, провалилась не в тревожные полудрёмы, а в глубокий, безсновидный сон, где не было ни боли, ни страха, только тёплая, тёмная пустота забвения.

Утром мы проснулись другими людьми. Не отдохнувшими до конца — такая усталость не проходила за ночь, — но собранными, с ясными головами. Агата накормила нас плотным завтраком, дала с собой хлеба, сыра и сушёного мяса в узелок и на прощанье крепко обняла.

— Удачи, живые, — прошептала она мне на ухо. — Верните его. Миру он нужен, и вам, я смотрю, тоже.

Мы вышли на улицу и повернули наверх, туда, где, по словам Агаты, улицы начинали подниматься широкими, плавными террасами.

Чем выше мы поднимались, тем больше менялся город. Мрачный серый камень сменялся светлым, почти белым песчаником. На окнах и балконах появлялись ящики с цветами — неземной, фантастической красоты. Бутоны переливались перламутром, лепестки светились изнутри мягким светом, наполняя воздух тонкими, пьянящими ароматами, которых не существовало в мире живых. Людей вокруг становилось больше, и все они казались… умиротворёнными. Лица их были спокойны, глаза ясны, походка неспешна. Они улыбались друг другу, здоровались, разговаривали тихими, мелодичными голосами. Никакой суеты, никакой тревоги. Это была картина идеального, вечного покоя, и от неё стало немного жутко. Слишком уж всё было безупречно.

Здесь тоже были площади с торговцами, но товары на их лотках заставляли останавливаться и глазеть. Вместо овощей и тканей здесь продавали воспоминания, запечатанные в стеклянные шары, где клубились туманные картины. Запахи — целые букеты ароматов детства, первой любви, родного дома, заключённые в хрустальные флаконы. Тишину разной глубины и оттенка — от лёгкого умиротворения до полной, абсолютной беззвучности, упакованную в бархатные мешочки. Один торговец предлагал отражения — маленькие зеркальца, показывающие не тебя, а то, каким тебя видят самые близкие люди. Мы шли мимо, потрясённые, и нас никто не трогал, лишь кивали с той же доброй, отстранённой улыбкой.