Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 16 – Надежда Паршуткина

И все же, как это ни парадоксально, это было самым захватывающим, самым значимым периодом в моей жизни. Я познавала не магию — я познавала себя. И в этом была горькая, пьянящая радость.

Но была в этом новом мире и другая, тихая, ноющая боль, которую никакое количество уроков не могло заглушить. Кроме этих изматывающих, но таких живых часов в зале и редких, церемонных, обставленных правилами завтраков в солнечной гостиной, я его больше не видела. Замок был огромен, лабиринтом залов, галерей и башен. И он, его хозяин и повелитель, бесследно растворялся в его бесконечных коридорах. Иногда, лежа в кровати, мне чудился скрип половицы или отзвук шага где-то рядом. Я вскакивала и выбегала в коридор, но находила его пустым и безмолвным, лишь призрачный свет ночных сфер дрожал на полированном камне.

Мне начало его не хватать. До физической тоски.

Это чувство было глупым, нелепым и совершенно неуместным. Я, должна была дрожать от страха и лелеять планы побега от своего похитителя-стража, ловила себя на том, что в тишине своей комнаты вела с ним долгие, подробные мысленные диалоги. Я мысленно спрашивала его о значении руны, что приснилась мне прошлой ночью. Делилась озарением, которое осенило меня за ужином, когда я разглядывала игру света в хрустальном бокале. Хотела услышать его мнение о древнем трактате по астрономии нездешних звезд, который я нашла в библиотеке.

Однажды, не в силах больше терпеть это внутреннее одиночество, я спросила Агафью. Мы обедали с ней на кухне — это стало моей новой, уютной привычкой, единственной возможностью хоть с кем-то поговорить по-человечески.

— Агафья, а Казимир… он всегда был таким… необщительным?

Агафья отложила ложку и взглянула на меня. В ее добрых, умных глазах плескалась целая бездна понимания и какой-то материнской грусти.

— Господин Казимир, голубушка, веками нес свое бремя в абсолютном одиночестве. Он забыл, а может, и никогда не знал, как это — быть просто… существом. Общаться. Шутить без причины. Говорить о пустом. Даже с теми, кого… к кому он чувствует расположение. Он глубоко убежден, что его долг — научить тебя владеть силой и обезопасить мир. А быть твоим товарищем, собеседником… он не считает это частью договора.

— Но я не хочу товарища! — вырвалось у меня с такой страстью, что я тут же покраснела и опустила глаза. — То есть, я хочу… я хочу понимать. Не только магию. А его. Почему он согласился стать Стражем? Что он чувствует, часами глядя в то зеркало-портал? О чем он думает, когда ночью смотрит на чужие звезды из окна своей башни? Он для меня… он перестал быть просто учителем. Он стал…

Я не договорила, смущенно замолчав. Агафья мягко вздохнула.

— Спроси его, светлая. Прямо спроси. Возможно, он и сам ждет, что кто-то осмелится задать эти вопросы. Кто-то, для кого он не Кощей и не Страж, а просто… Казимир.

Но я не осмеливалась. Стоило уроку закончиться, как он снова надевал маску бесстрастного, недосягаемого владыки цитадели. Он становился тем самым Кощеем из легенд, леденящим душу и сердце. А я — просто его ученицей, благодарной, старательной и одинокой в самой сердцевине его владений.

В тот вечер, стоя у своего огромного окна и глядя, как багровый закат медленно тонет в черных зубцах далеких гор, я поймала себя на горькой мысли. Самая трудная часть моего пребывания здесь — это не изнурительные тренировки, не боль в мышцах и не головокружение от новых знаний. Это — гулкая тишина в коридорах после уроков. Это — пустой стул напротив меня за ужином, накрытым для одного. Это — осознание, что тот, кто стал центром и смыслом моего нового мира, добровольно заключил себя в клетку, сплетенную из долга, одиночества и вековых привычек.