Книга Чары в стекле, страница 134 – Мэри Робинетт Коваль

— Очень хорошо. Я хочу, чтобы вы обучили этим чарам остальных членов вашего отряда, но передайте им, что делиться этим знанием с кем-либо еще строго запрещается. Это государственная тайна.

Винсент неловко поерзал на стуле.

— Прошу прощения, генерал…

— Мистер Винсент, я знаю, что вы хотите сказать, и позвольте мне предвосхитить ссору, которой ни один из нас двоих не желает. Ваша техника вот-вот выиграет для нас войну. И мне совершенно не хочется спорить с вами о том, почему мне хочется оставить ее военной тайной. Полагаю, вы и сами видите, почему критически важно не распространяться об этом виде чар.

— Да, сэр. Тем не менее я все-таки должен вас предупредить, что за время пребывания в Бинше обучил этой технике месье Шастена и некоторых его учеников. Никто из них не поддерживает бонапартистов, но конкретно этот способ складывания чар уже известен не только мне одному.

Генерал Веллингтон прищурился – Джейн буквально видела, как он вписывает в мысленное уравнение новую переменную.

— Что ж. Будем надеяться, что Наполеон об этом не узнает.

От упоминания Чудовища вслух Джейн вспомнила, что парой часов ранее сказал Анн-Мари лейтенант Сегаль.

— Есть еще одна важная деталь, и я прошу прощения за то, что не сказала о ней раньше. Я слышала, как лейтенант Сегаль сказал, что Наполеон будет здесь к завтрашнему дню.

Шатер наполнился изумленными возгласами, и генерал Веллингтон хлопнул в ладоши, призывая подчиненных умолкнуть.

— Вы уверены?

Джейн подтвердила, что слышала это собственными ушами, и добавила, что уже заметила по дороге передовые отряды французской армии. Генерал нахмурился, и на его лице отразилась угрюмая решимость.

— Если так, то прошу нас простить, но ход подготовки к бою придется существенно изменить. Один из моих адъютантов сопроводит вас обратно в Брюссель.

Винсенты поднялись с мест, и Джейн не удержалась от стона, чувствуя, как живот сводит в очередном спазме.

— Мадам! – изумленно охнул генерал Веллингтон, глядя на освобожденный ею походный стул. – Почему вы не сказали нам, что ранены?

Сиденье оказалось залито кровью.

Никаких слов не хватит, чтобы описать тот ужас, который испытала Джейн, глядя на стул, на котором только что сидела, на кровь, пятнавшую ткань; встав, она ощутила, что бриджи липнут к ногам. И никаких слов не хватит, чтобы описать то чувство вины, что накрыло ее следом, и ту горечь, что охватила ее, когда Джейн поняла: она потеряла ребенка, которого носила.

Вокруг началась суета, и горечь и ужас утонули в водовороте смятения – и осталась только вина, и теперь Джейн ощущала ее особенно остро. Настолько, что не могла ощущать ничего другого. Ей даже не хватало сил взглянуть на мужа: тот был одновременно и причиной ее проступка, и жертвой его же.

Хирург увел ее в полевой госпиталь, словно здесь еще можно было что-то поделать, но Джейн уже знала, что ущерб, нанесенный ребенку, необратим. Она не могла лишь сказать наверняка, какой именно из ее поступков привел к этому исходу: чары? Пробежка по полям? Отчаянная гонка на двуколке, мощный удар, когда та слетела с дороги в поле? Или все эти нити сплелись вместе, чтобы создать такую мрачную картину? Существовала вероятность и того, что Джейн попросту унаследовала от матери слабое здоровье, так что потеряла бы это дитя независимо от обстоятельств. Но она не думала, что это поможет ей так просто избежать осуждения.