Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 11 – Tommy Glub

Повторяю, как заклинание, как щит. И стою так долго, прислушиваясь к звукам за дверью. Слышу, как его шаги замирают. Как где-то в глубине дома меркнет свет, погружая все пространство в тягучую, напряженную тишину.

А я все стою, будто боюсь, что стоит мне сделать шаг — и я снова влюблюсь в него.

И ослепну снова.

Все внутри дрожит, но я сдерживаю себя — не смею потревожить чуткий сон малыша, который тихо сопит за перегородкой в своей кроватке, свернувшись клубочком под мягким пледом. Его дыхание — словно якорь, удерживающий меня на плаву.

Я вжимаюсь лопатками в прохладную деревянную панель, чувствуя, как шелковая ткань платья слегка скользит по коже. Затылком упираюсь в отделанную дорогим деревом дверь, голова медленно отклоняется назад. И только когда ощущаю под собой твердую, неподвижную опору, из горла срывается прерывистый, сдавленный вздох — почти стон. Грудь сжата, дыхание рваное. Легкие будто забыли, как это наполняться воздухом.

Мне предстоит долгая, изматывающая борьба. Я это знаю. И чувствую каждой клеткой: мышцы напряжены, как перед прыжком в ледяную воду, а внутри глухо гудит тревога.

Все шло не по плану. Никто и представить не мог, что мы будем жить теперь снова под одной крышей. Родители были в шоке, когда я сказала, что фактически возвращаюсь к человеку, который однажды лишил меня самого дорогого. Отец побледнел, схватился за грудь, я впервые увидела в его глазах не просто тревогу — ужас. Он громко возмущался, метался по кухне, пытаясь понять, как я могу переступить порог дома того, кто сделал мне так больно.

А я — переступила. Ради сына. Только ради него. Ради таких вот тихих ночей, когда я могу прижаться к его теплому боку, почувствовать запах детского шампуня, услышать, как чмокает губками сквозь сон или увидеть как утром будет мне улыбаться и ждать свой завтрак…

Вспоминаю, как уже унижалась перед Шаховым. Как глотала слезы, собирала себя по осколкам, когда он смотрел мимо, когда отстранялся, когда позволял другим женщинам касаться себя при мне, как будто я — никто.

Эта боль до сих пор жива.

Внутри все сжимается, когда всплывают эти сцены: чужие руки на его теле, глупый смех, ее губы, от которых у меня перехватывало дыхание — не от ревности, нет, от бессилия.

Я тогда была влюблена до безумия, и он знал это.

И все равно пользовался, выжимал меня до последней капли, пока не осталась одна…

И все же сейчас я снова здесь. Все ради Димы. Я слышу его тихое, ровное дыхание. Оно проникает в меня, заполняет все вокруг, как тонкая, прозрачная нить. Я улавливаю каждый звук, каждый шорох, словно боюсь снова потерять его, даже на миг. Один день рядом — и кажется, будто этих полугода разлуки не было вовсе.

Я словно ожила.

Я готова терпеть. И замки, и стены, и камеры, и этого человека, от одного взгляда которого у меня сжимаются внутренности. Я готова… и я ненавижу. Каждая клеточка кожи натянута, будто вот-вот лопнет, внутри стоит плотный, вязкий ком. В горле поднимается хрип, злой, дикий, будто внутри меня что-то рвется наружу. Я сжимаю зубы до боли в челюсти, чтобы не заорать. Хочется разбить что-то, закричать, броситься на него с кулаками, но…

Я не могу. Малыш спит всего в нескольких метрах. Потревожить его сон — преступление, на которое я не пойду.