Книга Слишком хорошая жена, страница 25 – Амина Асхадова

Я сжимаю пальцы в кулак.

— Когда я понял, что они могут прийти не ко мне, а к тебе… у меня не осталось вариантов.

Ева молчит.

— Я не мог спрятать тебя навсегда. Не мог посадить под охрану без объяснений. Ты бы не согласилась. Ты бы боролась. Ты бы осталась рядом. А значит — была бы уязвима.

Я поворачиваюсь к ней.

— Единственный способ спасти тебя — сделать так, чтобы ты сама ушла. И больше не хотела иметь со мной ничего общего.

Ее губы дрожат.

— Поэтому ты сказал, что не любил меня? — тихо спрашивает она.

— Да.

Пауза.

— Потому что если бы ты сомневалась… если бы ты искала меня… они бы нанесли тебе вред.

Я закрываю глаза на секунду.

— Я должен был сделать так, чтобы ты меня возненавидела. Чтобы ты не ждала. Не надеялась. Не пыталась связаться. Поэтому я появлялся на всех мероприятиях с другой — чтобы поверили они и… ты.

— Ты не только везде появлялся с ней, эта женщина приходила в дом моих родителей после Нового года и говорила мне гадости… — вспоминает Ева.

— Да, мне жаль… в тот день за тобой началась слежка, и мы должны были отвести от тебя подозрения…

— Тогда за мной следил мужчина, это я помню, — говорит она. — Но это все равно было жестоко.

— Это было жестоко, но это было нужно, милая, — поясняю ей.

Она качает головой.

— Ты уничтожил меня, Мирон.

— Я знаю.

Голос срывается.

— И я делал это осознанно. Каждый шаг.

— Домик за городом… — она усмехается сквозь боль. — Это тоже был расчет?

— Это был способ проститься ненадолго, — отвечаю я честно. — Я знал, что это последние дни, когда могу быть с тобой. Я хотел, чтобы у тебя остались хорошие воспоминания.

— Лера… — вдруг говорит Ева.

Я киваю.

— Она знала. С самого начала. Я просил ее быть с тобой, не оставлять одну и контролировать, чтобы ты не делала глупостей. Чтобы ела. Чтобы выходила из дома.

— Путевка… — шепчет она.

— Моя идея, — говорю я. — Море было безопаснее, чем город. Я отправил туда людей. Тот мужчина на пляже, который защитил тебя от амбала — мой человек.

Она вздрагивает.

— Значит, мне не показалось…

— Нет. За тобой действительно следили. И я… тоже был там в тот день, но не мог показаться.

— Я тебя, значит, видела…

Я глубоко вдыхаю.

— Вчера их посадили, Ева.

Она резко поднимает голову.

— Посадили всех, кто приходил ко мне, кто угрожал мне и моей семье. Это было долго и грязно, но вчера все закончилось. Поэтому я здесь, родная.

Я смотрю на нее прямо.

— И как только я узнал о решении суда — я поехал сюда. Потому что больше мне не нужно было делать вид, что ты мне безразлична.

Тишина в палате становится плотной.

— Ты лишил меня права выбора, — говорит она наконец. — Ты решил за меня…

— Да, — отвечаю я. — Потому что если бы дал тебе выбор — ты бы выбрала меня и остаться рядом. А я не имел права на такой эгоизм. Это было опасно…

Она молчит.

Дочка тихо сопит у нее на груди.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить, — говорит Ева.

Я киваю.

— Я не прошу прощения. Я просто хотел, чтобы ты знала правду.

Я тянусь и осторожно касаюсь ее ладони.

— И чтобы ты знала: я никогда не уходил. Я просто был слишком близко к аду, чтобы позволить тебе быть рядом.

Первые дни после родов тянутся бесконечно.

Не потому, что много событий или слишком тяжело — наоборот, все происходит медленно и даже как-то… спокойно. Я живу в режиме полушепота — даже мысли стараюсь не формулировать слишком громко, будто боюсь спугнуть то хрупкое равновесие, которое между нами с Евой возникло.