Книга Слишком хорошая жена, страница 24 – Амина Асхадова

Я смотрел, как она смеется, лепит снеговика, рассказывает какую-то ерунду — и внутри меня все рвалось. Буквально рвалось!

А потом я сделал то, что должен был.

Сказал, что люблю другую. Для вида я действительно потом появлялся на всех мероприятиях с другой — той, которую подставлял под удар вместо своей Евы.

Сказал, что не готов к детям.

Сказал, что никогда ее не любил.

Каждое слово было как нож — себе в горло.

Но я говорил их ровно, холодно и убедительно. Потому что долго тренировался. Потому что если бы она хоть на секунду усомнилась — все было бы зря.

В тот день, когда она сказала о ребенке, я должен был радоваться за ее беременность. И я радовался.

Но вместе с радостью пришел животный страх.

Потому что теперь под ударом был не только бизнес или я.

Теперь под ударом были они — Ева и наш ребенок.

Развод был быстрым. Намеренно.

Я подчистил хвосты. Убрал ее из всех документов. Переписал доли. Сделал так, чтобы она была защищена юридически и финансово — даже если со мной что-то случится.

Я следил за ней издалека через ее подружку Леру, с которой я поговорил заранее и которой все объяснил.

Приставил к ним своих людей — чтобы оберегать.

Когда они поехали на море (по моей просьбе Лере) — я усилил охрану. И даже однажды поехал к ней на море, чтобы просто посмотреть на нее хоть одним глазком.

Когда Ева позвонила мне тогда — у меня дрожали руки.

Но я не имел права дрогнуть голосом.

Я должен был быть холодным.

Безразличным.

Чужим.

— Тебе нужны деньги? — сказал я.

И сам себе хотел врезать за эти слова.

Когда она сказала, что у нас будет дочь, у меня потемнело в глазах, хотя я и так видел ту розовую коляску в магазине…

Но я снова сделал вид, что мне все равно.

Потому что если бы она поняла правду — она бы не уехала. Она бы осталась рядом.

А этого я не мог допустить.

И вот теперь я стою здесь.

За стеной — женщина, ради которой я стал монстром.

И ребенок, ради которого я готов умереть.

Я сделал все правильно.

И заплатил за это всем, что у меня было.

Вопрос только один:

Смогу ли я когда-нибудь сказать ей правду — или моя любовь так и останется самым большим преступлением в ее жизни?

Мирон

Я захожу в палату тихо.

Ева лежит бледная, уставшая, с растрепанными волосами, и держит на груди крошечный сверток.

Нашу дочь.

Она поднимает на меня взгляд — настороженный, пустой и одновременно до боли живой.

— Ты пришел, — говорит она не вопросом.

Я ставлю цветы на тумбочку. Сажусь рядом. Руки дрожат — впервые за долгое время мне не нужно их прятать.

— Я должен был прийти раньше, — говорю я. — Но не мог. Ева, нам нужно поговорить.

Она молчит.

И я понимаю: если я сейчас не скажу все — больше не будет «потом».

— Все началось задолго до того домика, — начинаю я тихо. — Задолго до твоей беременности.

Я смотрю не на нее — на окно. Потому что если посмотрю ей в глаза, могу не выдержать.

— Год назад я перешел дорогу людям, с которыми не воюют. Они работали через бизнес, через землю, через застройки. Отжимали участки, людей выкидывали из домов, подделывали документы. Я это остановил.

Она медленно садится выше, прижимая ребенка к себе.

— Они сначала угрожали мне, — продолжаю я. — Потом начали говорить о тебе. О том, где ты бываешь. В какое время выходишь из дома. Что любишь.