Книга Любовь & Война, страница 73 – Мелисса де ла Круз

Но еще более пугающими были около дюжины заброшенных кораблей, стоящих на якоре в полумиле от острова, и запах болезни и смерти, расползавшийся по пустым улицам от соленого притока Ист-Ривер. Там британцы поставили на якорь несколько самых старых (и негодных) фрегатов, чтобы разместить на них военнопленных. И до сих пор сотни американских солдат, погибающих от голода, болезней и холода, отчаянно ждали освобождения. По некоторым подсчетам, одиннадцать тысяч американских патриотов погибли на этих кораблях, что почти в три раза превышало число погибших на поле боя. Их кости волны будут выкидывать на побережье еще не один десяток лет.

Но сам город все еще стоял в устье реки Гудзон, по которой в него стекались меха, зерно и древесина, идущие с северо-запада на рынки Европы, и одно это могло сделать его крупнейшим торговым центром, а возможно, и столицей новой страны. Климат здесь был мягче, чем в Бостоне, а то, что он расположился на острове, обеспечивало ему преимущества в обороне перед Филадельфией и Уильямсбургом. Конгресс Конфедерации был так уверен в блестящем будущем города, что после недолгого базирования в Филадельфии и Трентоне присвоил ему статус временной столицы. Вашингтон разделял мнение Конгресса о высокой символической значимости города.

По-прежнему отказываясь от должности в правительстве, Вашингтон выбрал таверну «Голова королевы» Самюэля Франсеса для того, чтобы сложить свои полномочия главнокомандующего и попрощаться со своими верными войсками 4 декабря 1783 года, прежде чев вернуться в Маунт-Вернон, на свою любимую плантацию в Вирджинии. Закончилась одна эра, и начиналась другая, и пусть прошлое было овеяно славой победоносной войны, но в будущем царила полная неопределенность. Было ли это на самом деле окончанием начального периода становления страны или, напротив, началом конца?

Неподалеку от таверны Франсеса Элиза Гамильтон стояла посреди своей новой парадной гостиной, с отчаянием глядя на мужа, балансировавшего на спинке одного из их немногих стульев, чтобы замерить окна с помощью большого мотка портновской ленты.

— Я не понимаю, почему бы тебе просто не прогуляться на Жемчужную улицу и не попрощаться с генералом Вашингтоном, – осторожно обратилась она к спине мужа в белой рубашке.

Алекс замерил высоту окна и записал цифры в свой блокнот, прежде чем дать ответ на вопрос жены.

— Если бы генерал Вашингтон захотел попрощаться со мной, он позвал бы меня, – коротко сказал он, а затем спустился со стула и передвинул его к следующему окну.

— Ох, Алекс, ты просто упрямишься.

Алекс не смотрел ей в глаза.

— Я служил рядом с этим человеком четыре года.

— Я говорю об окне, – сказала Элиза с долей раздражения. – Они, определенно, одного и того же размера. Незачем измерять оба.

На мгновение ей показалось, что Алекс пропустит ее слова мимо ушей. Он взобрался на стул и протянул ленту к углу окна. Но затем у него вырвался смешок, и он спрыгнул со стула на пол.

— Полагаю, что ты права, моя дорогая.

Элиза подвинула стул поближе к огню. Хотя время едва перевалило за полдень, она была на ногах вот уже шесть часов, проснувшись в шесть утра у холодного камина в еще более холодной постели – Алекс уже поднялся и, похоже, засел в кабинете, чтобы не беспокоить ее. Она пару минут понежилась в постели, ожидая, что вот-вот зайдет горничная и разведет огонь, но затем, внезапно проснувшись, вспомнила, что у них теперь нет трех горничных и такого же количества лакеев для выполнения этих ежедневных обязанностей. Если она сама не разведет огонь, никто другой этого не сделает.