Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 96 – Татьяна Соломатина

— Как я могла тебе рассказать?! Она и мне призналась только недавно. Бедная девочка! Что она пережила!

— Как же ты, мать, ничего не замечала?!

— Ты тоже не чужой человек, отец. И дома бывал! Хоть и редко!

— Но твоя-то единственная забота!.. Ах, прости, я забыл, что последнее десятилетие твоя единственная забота – белый порошок, – он сам себя окоротил. – Сам виноват. Ты меня боялась. Она меня боялась. Умные люди, хоть и опасаются, но действуют. Но не все бабы – люди, куда уж умные!

Анастасия громко позвала в бреду:

— Андрей! Андрей!

Андрей Прокофьевич вздрогнул. Его бы она назвала папой. Андрей Андреевич – проклятые АА — довольны-с Лондоном. Она знает, что брат в загранице.

— С чего бы ей брат потребовался? Он в курсе?

— Нет. Только я, – всхлипнула жена. – Я сама у ней роды принимала. Никого не позовёшь. Такой позор! Во всех домах откажут! Никто замуж не возьмёт, – она уткнулась в плечо мужа. Жест скорее инстинктивный, нежели осмысленный. Он так же механически погладил супругу по плечу, бормоча:

— Андрей, Андрей… Что за Андрей такой?

Аккуратно отстранив жену, подошёл к туалетному столику Анастасии. Поперебирал всякий девичий хлам, повыдвигал ящички. Анастасия – девушка сообразительная (внутренне выразился на предмет того, до чего досоображалась его любимица), дочь полицмейстера. Вынул ящичек, вытряхнул содержимое, перевернул. В планке обнаружилась фотографическая карточка: молодой человек в форме студента Женевского университета. Он показался Андрею Прокофьевичу смутно знакомым. Он всмотрелся пристально, цепко, профессионально. Нет, никогда не видел. Показал жене. Та, утерев глаза, вгляделась внимательно. Перевела взгляд с карточки на мужа. Встряхнула головой. Это не легенда, что дочери, обожающие отцов, ищут схожих. Молодой человек напоминал именно Андрея Прокофьевича. Молодого Андрея Прокофьевича. До наваждения. Может, почудилось. Пора бы ей ненадолго отойти в туалетную комнату, иначе реальность начинает расплываться. Нет, совершенно точно она не знакома с молодым человеком, никогда не видела ни его, ни этой карточки.

Андрей Прокофьевич прибрал фотографический снимок во внутренний карман.

— Необходим врач. Она горит. Я не женщина, но знаю, что роды – это чуть серьёзнее обыкновенного женского недомогания. От них, случается, умирают.

— Ты с ума сошёл?!

— Я?! Ты готова потерять дочь, лишь бы твои великосветские дамочки не исключили тебя из круга общения. Твою дочь, которую ты в муках рожала! Опомнись!

Андрей Прокофьевич посмотрел на жену. Безнадёга. Никаких уговоров. Только приказы.

— Иди к себе в спальню, нюхни, приди в себя. Я приведу Веру Данзайр.

Лицо супруги, выразив лютую неприязнь, окаменело.

— Эту тварь, разрушившую жизнь моей подруги?! – изрекла статуя. – Эту гадину, забеременевшую во грехе?! Это чудовище, плюющее на элементарные нормы приличия и якшающееся со всяким сбродом?!

Видит бог, будь мизансцена в иных декорациях, Андрей Прокофьевич расхохотался бы. Но тут, у постели дочери, чьё здоровье, а может, и сама жизнь были в опасности, он только хлестнул супругу взглядом.

— Твоя подруга недавно скончалась. Помнится, ты почтила присутствием похороны и поминки, хотя к чему тебе последние, там обыкновенно пьют и едят, а не нюхают. Хотя кто, кроме своры близких подруг, знает, как именно поминали госпожу Покровскую! – он всё-таки позволил себе усмехнуться. – Твоя ненависть к Вере может положить в гроб и нашу юную дочь. Мне не нужно твоё согласие. Можно было вызвать угодного тебе доктора на роды, но это бы – ах! – «опозорило честь», – Андрей Прокофьевич горько покачал головой. – Теперь же любой врач, руководствующийся твоими «элементарными нормами приличия», если и не доложит, куда следует, учитывая страх передо мною, но весь Петербург будет знать.